Она очень медленно подходила к детской коляске, уже почувствовав неладное: одеялко откинуто, розовая подушечка, пеленка, пустышка ... Ребенка там не было. Жуткий ужас черной магмой влился в сознание, потом покатил вниз, куда-то в живот, в пах ...
Нет ребенка! Он был там, был! А сейчас его нет.
/Друзья, по многочисленным просьбам – продолжение повести. Эту повесть можно читать и с этой ее части. Но, если вы пропустили первую, то лучше б начать с нее – НАЧАЛО ТУТ.
Не думаю, что пожалеете) Доброго чтения вам, дорогие читатели/
Ольга резко села в постели, она не дышала. Казалось – умерла. Повернула голову резко, взгляд в кроватку – Фрося спит себе на боку, как никогда спокойно.
На месте!
Сон!
Напряжение спало, лоб покрылся испариной, она упала на подушку. Да-а... Колтун был прав – ей пора было в отпуск.
Она полежала ещё минут пять, глядя на Фросю, успокаивая сознание, прогоняя страх, накапливая и накапливая внутри уверенность, что это был всего лишь сон. Потом встала, призакутала внучку – осторожно, Фрося спала чутко, и пошла ставить кофе: поняла – уже не уснет.
Завтра возвращаются Петька и Катя. Побыла бабушкой. Как она ругала себя в первые дни, что согласилась на эту авантюру – остаться с годовалой внучкой на две недели, как ругала! А теперь было грустно. Привыкла, втянулась, привязалась к Фроське безумно. Как она теперь без тепла ее маленьких ручек будет жить в этой Москве?
Когда первые раз Петька попросил ее приехать, понянчиться, она возмутилась:
– Я и дитё! Вы спятили там? Это несовместимо! Мне нельзя доверять маленького ребенка. Петь, ты помнишь, что даже тебя маленького нянчила бабушка?
– Ну-у, это потому что ты работала. А сейчас-то ты всё равно в отпуске. Ма-ам...
– Нет, нет и нет. Я боюсь. Искать пропавших детей я умею, а вот нянчить – увольте.
Но через час, подумав, проанализировав, уже звонила сыну сама. На родине у нее жила мама, все равно хотелось навестить, да и детям помочь хотелось. Чего уж... не Боги горшки обжигали.
И вскоре приехала она из Москвы и осталась в старой своей квартире с крошкой-внучкой Фросей, старым попугаем Люсиком и котом Пикселем. Ооо... та ещё компания.
Первую неделю собирала она их и себя в кучу. До того было тяжко! Возраст что ли? Теперь она не страдала одышкой, за последние два года сбросила больше тридцати килограмм. Но...
Фроська спала плохо, а Ольга, чувствую ответственность, просыпалась от каждого ее вздоха. Люсик орал когда надо и не надо, и даже черная скатерть не спасала ситуацию. Кот просился на улицу в пять утра, просяще и очень по-человечески кричал: «Мам! Мам! Мама!». Ему из-за черной занавеси голосом невестки вторил Люсик: "Мама идё-от, идё-от твоя мамочка!"
А что творилось днём! Кавардак полный!
Фрося ходила. Ну-у, как ходила – бежала по прямой, не глядя себе под ноги до ближайшей преграды. Врезалась и садилась на попу в лучшем случае. То есть бегать нужно было за ней следом. В кроватке, манеже или на стульчике сидела крайне плохо, минут по десять максимум, а потом поднимала крик, тянула ручки.
Нужно было к ней приспособиться, вот Ольга и приспосабливалась первую неделю. Хорошо, что есть Катенька – ее советы оказались бесценными.
– А вы ей пластиковые чашки и тарелки дайте, она долго ими играет.
Аллилуйя! Ребенок проиграл в это целых полчаса.
В общем, поначалу хотелось кричать словами Чацкого: "В Москву! Карету мне, карету!" Хотелось убежать хоть куда-нибудь. И вот, когда вошла бабушка в нужное русло, когда стало полегче, пришла пора расставаться. И стало вдруг жаль.
– Привет, По-новой! – звонил полковник Колтун.
– Привет, привет!
– Не сдохла там ещё от своей компании?
– Живее всех живых. Жаль, что дети возвращаются, а то б я ...
– Не-не... Мы с нетерпением ждём лучшего следователя в родные пенаты. У нас тут, знаешь ли, тоже ... детские проблемы.
– Новые?
– Ага, у нас все по-новой, Панова.
– Гусева, – Ольга уже привыкла, что глава их спецотдела называл ее фамилией девичьей, исправляла по инерции, – Чё там?
– Чё и прошлый раз с нюансами. Да ещё и журналюги... ети их... Возвращайся, Оль. Не тяни. Раньше встанешь – дальше поедешь. Знаешь ведь. Ты ж умная баба.
– Сложно быть глупой. Слишком много конкурентов. Эх, Игорёк Игорёк! При-иеду, куда я денусь, – Ольга посмотрела на Фроську, домогающуюся забившегося от нее под диван кота, вздохнула, – Знала б я раньше, как это чудесно — иметь внучку, я б прямо с нее и начала.
***
Теперь поезд, стуча на стыках рельс, нес ее и попугая Люсика в Москву. А она ещё мыслями вся была там, с Фросей. Всё-таки хороший у нее сын, и невестка хорошая. Хоть и идут своим, каким-то непонятным для нее путем.
Она вспоминала, как ужасалась, увидев подругу сына первый раз – наколки, странная одежда, сигарета. Кошмар! А теперь воспринимала она Катю совсем иначе. Никуда не делись наколки, она также дымила электронной папироской, но эта была заботливая, открытая, суперхозяйственная ее любимая сноха Катюха.
Главное, что любила она ее Петьку, и он любил ее. А ещё теперь главнее всего на свете была для нее – Фрося. Ефросинья – любимая, теплая, слюнявая и ласковая ее внучка.
Мысли тоже ехали в поезде вместе с ней. И чем ближе – к Москве, тем больше думала о тех матерях, которые пострадали. Как-то от внучки перешли ее думы к пропавшим детям. Как там – в том сне.
Она гнала их. Нельзя анализировать, не изучив дела как следует – пустая трата сил. Но они, как будто намотанные на стук колёс, возвращались и возвращались опять.
Ещё до отпуска на их специальный отдел спустили дело. Колтун ругался – спустили, когда прошло уж два дня. Систему он ругал часто, нецензурно и гневно. И, как следствие, дело зависло.
Это уголовное дело о пропаже ребенка семьи с фамилией Лань имело большой резонанс. Новость подхватили журналисты и интернет-сообщества. Ребенок, мальчик семи месяцев Павлик Лань, пропал возле школы, когда мать встречала дочку-первоклассницу. Мальчик спал. Мать, не желая его будить, оставила коляску возле входа. Обычно и родителей-то в холл не пускали, а уж с коляской ... Да и кругом свои – знакомые родители, дети, охранник. Отсутствовала она не более десяти минут – помогла дочке одеться, перекинулась словом с учителем. А когда вышли, на месте не оказалось ни коляски, ни младенца.
Камеры ничего не зафиксировали. Вскоре коляску нашли брошенную в этом же районе, но уже без ребенка.
А следом ещё одно дело. Пропажа прямо в магазине: женщина осталась с пустой коляской, кричала, что украли ребенка, полуторагодовалую дочку. Вызвали полицию и скорую помощь для матери.
Камеры момент кражи не зафиксировали, хотя было их в магазине более чем достаточно. После двух недель безрезультатных поисков выяснилось: история с похищением была придумана матерью и отцом ребенка. Видимо, читали они о недавнем деле Лань, решили копировать. А на самом деле их девочка умерла от побоев отца. "Воспитывал", толкнул, ударилась головой. Родители дали признательные показания, показали, где похоронили ребенка.
Мурашки бежали по телу от такого раскрытия. Они тогда всем отделом молчали целый день. Еле отошли. Из оцепенения вывел всех старый следователь Виктор Викторович Левин.
– Мы с вами, господа, предпочитаем систему истинных ценностей, а живём просто – в системе. Там всего по-маленьку, и хорошего, и плохого. Но хорошего больше. А мы – служители добра, должны искать корень зла, даже если он не извлекается!
– Сложно все, Вик Викыч, – вздохнула Стешенька, нынче она была покрашена в розовый.
– Да нет ничего сложного. Просто надо оставаться человеком, даже когда ничего другого не остается. Не всем это удается. И мы должны это принять.
А потом сидели, пили чай, и Вик Викыч рассказывал анекдоты:
– Летит самолет из Тель-Авива. Стюардесса спрашивает пассажира: "Кушать будете?" Тот в ответ: "А какой у меня выбор?" Стюардесса: "Таки да или таки нет!"
Постепенно они отходили, возвращались в рабочее русло. Первый случай, который называли они меж собой "школьный", так и оставался нераскрытым. Хоть времени прошло немного, но каждый день тут – на вес золота. Да какого там золота – на вес человеческой жизни.
А сейчас, новое дело – и опять пропал маленький ребенок.
***
Анна Тихоновна Куприянова, уборщик служебных помещений управляющей компании "Комфорт", а попросту –тетя Нюра, домывала второй подъезд. Ещё один, да и домой – обедать.
Жила она недалеко от места своей работы, через пару дворов. Давно была она на пенсии, жила с престарелой матерью, можно б было и не работать, тем более, что в последнее время давление пошаливало, часто болела голова, железным обручем охватывало и давило на затылок. Но копеечка никогда не лишняя.
Сын Анны Тихоновны находился в местах не столь отдаленных, сидеть ему ещё пяток годков, хотелось и ему денежку на первое время после отсидки отложить. Да и дочка его подрастала, тетя Нюра старалась помогать, внучка ведь, хоть и в разводе сын давно.
К тому же, в делах Анна Тихоновна была спорая, ловкая и умелая. Вот и сейчас домывала уж второй подъезд, хоть пришла не рано, а времени ещё и двенадцати нет.
Она пятилась задом со шваброй, размывая пол, плинтуса, вынесла ведро на крыльцо подъезда и тут увидела темно-синюю коляску. Коляска стояла возле скамьи. Раньше ее тут не было. И показалось тете Нюре, что там шевелится ребенок.
Ну что ж, мать оставила на минутку, сейчас выскочит. Нюра к коляске поначалу не подходила, домывала подъезд, прометала крыльцо. Потом пошла в торец дома, менять воду, переносила свой инвентарь к следующему подъезду.
И тут ребенок заплакал. Она стащила перчатки, подошла к коляске, заглянула: малыш, не то мальчик, не то девочка в серенькой курточке с капюшоном под бежевым стёганый одеялом, сучил ножками и плакал.
– Чу-чу-чу, Чу-чу-чу, – покачала она коляску и посмотрела на окна пятиэтажки.
Вот ведь непутёвые нынче матери, бросила и ушла. Да где ж она? Она покачала коляску еще, поговорила с дитем, ребенок поуспокоился, а потом заплакал опять. А мать все не выходила.
Чей же это, Господи?
– Вы не знаете чей это ребенок плачет? – спросила у вышедшего из первого подъезда мужчины.
Но он лишь покачал головой и пошел дальше. Вскоре из этого подъезда вышла знакомая на лицо пожилая женщина.
– Здрасьте, чье дите-то тут у вас брошенное?
– Дитё? Так у нас, вроде, и нет таких, – заглянула жительница в коляску, – Не знаю. А давно тут?
– Да минут пятнадцать уж... Может, спросите у кого?
– Так сами и спросите. Я уж не буду по квартирам ходить, – ответила женщина.
Женщина осталась с дитем, а Анна Тихоновна пошла в подъезд. Первая квартира – никого, вторая – пожимают плечами, третья – опять никого. В общем, никто о ребенке ничего не знал. Она не пошла уже на четвертый и пятый этажи, спустилась.
– Может в полицию позвонить? – советовалась.
– Вы уж простите, но я пойду. Мне на электричку. Звонить не буду, это ж объясняться, а мне ехать. Сами позвоните.
Тетке Анне больше всего на свете хотелось домыть последний подъезд и направиться домой. Телефон на работу она не носила, лежал дома, да и в полицию звонить не хотелось. Все воспоминания об этой организации были неприятными: столько порогов обила, когда сын в историю попал, столько там слез пролила, столько бездушия встретила там. Осталась обида – казалось, сына наказали незаслуженно строго.
Оставить что ли коляску, да пойти мыть? Пусть другие разбираются – мелькнула мысль. Но ... ребенок же. Один, брошенный, и никаких концов. К тому же все громче плачущий. Может, замёрз или описался?
И она, припрятав инвентарь в подъезде, подхватила коляску и направилась к своему дому. Ладно, согреет, переоденет, хоть в тепле будет. А уж потом – и в полицию позвонит.
Престарелая ее мама встретила дочь с удивлением, но сразу деловито захлопотала вокруг дитя. Развернули, обтерли, убрали влажный памперс, соорудили из марли подгузничек. Мальчик то плакал, то успокаивался, сунули ему пустышку, найденную в коляске. Видя, как ловко управляется ее восьмидесятилетняя мать, видя, что ребенок в порядке и вроде успокоился, Анна Тихоновна осмелела:
– Мам, пойду я подъезд домою, а то жильцы расшумятся, – очень хотелось доделать на сегодня всю работу, – А потом вернусь, переоденусь в чистое, да отвезу его в полицию.
Подъезд домыла быстро. Когда вернулась, мальчик спокойный и довольный спокойно спал на их диване. Звонить? Нет, лучше отвезти – приняла она решение. А то скажут "Зачем домой забрала, начнут ещё..." – сидел страх.
А так, дело благородное: нашла на улице, кто-то потерял, наверное ищут. А вдруг подкидыш? Мысли лезли в голову разные.
Но тут мальчик проснулся и громко закричал. Не так, как прежде, а истерично, синея и корчась. Они забегали, засуетились. Трясли ребенка, совали ложку с водой, но он, как червячок, выворачивался из рук, плакал и пыхтел. Нюра разволновалась сильно.
– Мам, ты его кормила?
– Конечно. Булку в молоке размочила. Так ел, так ел!
– Что? Разве можно ему, мам! Там и молоко-то несвежее было! Ой, мамочки!
Нюра и не помнит, как наспех завернула ребенка, скатилась с ним вниз, положила ревущего его в коляску и помчалась в ближайшую больницу на улице Лобненской. А в голове: помрёт, посадят... Мальчик плакал, она задыхалась, сердце выскакивало наружу.
И до того она разволновалась, что вдруг в один момент в глазах её потемнело, и она грохнулась на асфальт.
Упала Анна Тихоновна посреди тротуара, к ней сразу сбежались люди, вызвали скорую помощь. Кто-то снимал на телефон. Она поначалу пришла в себя, но соображала плохо – перед глазами плыла темнота и круги, ей совали таблетку, что-то спрашивали, но она не могла ничего ответить.
А вскоре опять сознание потеряла.
***
Встречал Ольгу Вадим. Уже позвонил – опаздывал. Вообще, москвичи в пробках – самая массовая популяция буддистов: никаких планов на будущее, полное доверие судьбе и отрешенность.
Ольга сама пошла на стоянку: чемодан, сумка через плечо, клетка с попугаем. Как же отличался этот ее приезд от предыдущего! Тогда нёс ее чемодан Игорь Колтун, шел впереди, а она – налегке, но тяжело дыша, пыталась не отстать от него, но отставала. Он останавливался, ждал ее, смотрел на пыхтящую сокурсницу с жалостью.
Теперь Ольга весила чуть больше восьмидесяти кило, шагала широко, дышала полной грудью. Спасибо тренеру Лизавете. Сбросила она тогда за год тридцать килограмм, правда, сейчас поднабрала, надо было опять браться, но все равно чувствовала себя великолепно.
Ждала недолго. Вадим прибыл, обнял, подхватил поклажу.
– Ты ничего не заметил? – она сидела в машине рядом с ним.
– А чего?
– Ну-у...
– Плащ новый? – спросил с сомнением.
Ольга покачала головой. Ох, уж эти мужчины!
– Старый! Старый плащ. А вот стрижка и цвет волос новые. Профессиональный стилист Катя, между прочим, на меня полдня дорогого времени потратила. А ты... Болван!
Они жили вместе все в той же служебной квартире. Брак не регистрировали, и даже разговор об этом не заводили. Зачем? Взрослые люди, вместе им хорошо, а что будет дальше – время покажет.
К тому же основная часть их жизни приходилась на службу. Особенно у Ольги – голова всегда была занята расследованиями. Вот и приехав, уже звонила на службу, уже думала о работе.
– Оль, вернись ко мне, к не далекому – дай мозгам расслабиться.
– Зря ты так о себе. Ты умный. Просто ты применения не нашел своей голове.
– Я? Я нашел. Моя голова предназначена, чтоб думать о тебе, смотреть на тебя, слушать и целовать, – теребил он Ольгу.
– Ох! Сердцеед! Ты даже стрижку не заметил!
"Я люблю тебя, Петька! Люблю, люблю!" – подключался к любовным излияниям Люсик, кричал голосом Кати. Теперь он ещё умел мяукать, выходило это у него примерно, как: "Ма-ам! Мама!" , но Вадим, когда услышал впервые, оглядел пол – искал кошку.
А потом побежали рабочие будни. После приятных объятий, соболезнований по поводу выхода из отпуска, на ее стол водрузились папки.
– Полковник Вам велел передать, почитайте пока, потом поговорим, – Саша Лопатин передавал ей уголовные дела.
– Так зачем передавать, если ты уж начал?
– Ну, во-первых, у меня завал. Во-вторых, с начальством не поспоришь, а в-третьих, я ... Я женюсь скоро, Ольга Назаровна, – расцвел он в улыбке.
– Пра-авда? Ого! Ну, поздравлять рано.
– Рано, рано. Успеете ещё. Приглашение вам дома, завтра принесу. Вы приглашены на нашу свадьбу шестого числа шестого месяца. В День рождения Пушкина! – сказал он радостно.
– Я б не радовался так уж открыто данной дате, Сашенька, – изрёк Вик Викыч.
– Это почему это? – обернулся тот к столу следователя.
– Ну-у, семейная жизнь Пушкина не есть пример доброго благополучия. Да и закончилась она, увы, трагически.
Стеша прыснула в кулачок.
– Ну, мы ж не в день его смерти, а в день рождения великого поэта женимся. Так что... можем и погордиться, – ответил Саша потерянно.
– Конечно, – уступил Вик Викыч, – То была шутка. Не берите в голову, Саша. А в такой важный день, как свадьба, вообще ничего нельзя брать в голову. Потому что будет уже поздно.
Ольга улыбнулась и открыла первое дело. Бросились в глаза вырезки из газет.
"Школьное"...
***