– Ты это серьёзно? – голос Сергея дрогнул от неожиданности. Он даже отложил телефон, на экране которого ещё светилось сообщение от матери.
Жанна стояла посреди кухни, скрестив руки на груди. Пальцы её правой руки нервно сжимали край рукава кофты — старая привычка, появлявшаяся каждый раз, когда внутри всё кипело, а наружу надо было выпускать только холодные, чёткие слова.
– Абсолютно, – ответила она. – Я семь лет жила в вашей двухкомнатной «хрущёвке». Семь лет слушала, как твоя мама объясняет мне, что я неправильно режу лук, неправильно вешаю бельё, неправильно воспитываю ребёнка и вообще дышу не тем воздухом.
Сергей открыл рот, собираясь возразить, но Жанна подняла ладонь — жест небольшой, но очень точный. Он замолчал.
– Я не кричу, – продолжила она уже тише. – Я просто констатирую факт. Два года я откладывала каждую копейку сверх ипотеки, сверх коммуналки, сверх кружков для сына. Два года питалась гречкой и куриными бёдрами по акции, чтобы собрать первоначальный взнос. И вот — я это сделала. Ключи у меня в сумке. Однушка, сорок два метра, двадцать минут пешком от метро, окна во двор, а не на дорогу. Моя.
Сергей медленно опустился на табурет. Кухня вдруг стала казаться ему теснее обычного.
– И что… ты теперь просто уйдёшь? – спросил он почти шёпотом.
– Нет, Серёж. Я не ухожу. Я уже ушла. Вещи сына и мои мы вчера перевезли. Осталось только забрать документы и несколько коробок с книгами.
Он смотрел на неё так, словно впервые увидел. Волосы Жанны были собраны в низкий хвост, под глазами залегли тени усталости, но в осанке появилась какая-то новая, незнакомая ему твёрдость.
– Мама… – начал он и тут же осёкся, потому что Жанна резко вскинула взгляд.
– Твоя мама уже дважды звонила мне сегодня. Первый раз в девять утра — узнать, правда ли, что я купила квартиру. Второй раз в одиннадцать сорок — сообщить, что она уже мысленно прикинула, какую мебель куда поставить и что кухонный гарнитур у неё всё-таки лучше моего. Я не ответила. Ни разу.
Сергей провёл ладонью по лицу.
– Она просто в шоке, Жан. Она же всю жизнь прожила в коммуналке, потом в этой двушке. Для неё отдельная квартира — это… как другая планета.
– Я понимаю, – кивнула Жанна. – Понимаю так хорошо, что у меня сердце сжимается каждый раз, когда она начинает рассказывать, как в юности спала на раскладушке в коридоре. Но это не значит, что я обязана теперь отдать ей свою планету.
Повисла тишина. Только тикали настенные часы да тихо гудел холодильник.
– А Тим? – наконец спросил Сергей. – Как ты объяснила сыну, что мы теперь будем жить… отдельно?
– Я не сказала «отдельно», – Жанна чуть смягчила голос. – Я сказала, что у нас теперь есть своё место. Что у него будет своя комната — маленькая, но только его. Что он сможет рисовать на стенах мелками, которые смываются, и никто не будет ругаться. Что по вечерам мы будем читать книжки втроём — ты, я и он — и никто не будет заходить с вопросом «а почему свет до сих пор горит».
Сергей опустил голову. Пальцы его лежали на столе неподвижно, словно он боялся пошевелиться и разрушить хрупкое равновесие момента.
– Я думал… – начал он и замолчал.
– Что думал?
– Что мы всё-таки останемся вместе. Что ты купила квартиру как инвестицию. Или как запасной вариант. Или… не знаю. Что мы будем жить там по выходным. Или сдавать её.
Жанна долго смотрела на него. Потом тихо, почти беззвучно выдохнула.
– Серёж, я семь лет жила в режиме «потерпи». Потерпи, что свекровь заходит без стука. Потерпи, что она переставляет посуду. Потерпи, что она рассказывает всем родственникам, как я «не умею» готовить борщ. Потерпи, что у нас нет ни одного уголка, где можно закрыть дверь и просто побыть в тишине. Я терпела. Потому что верила — мы копим на что-то лучшее. Вместе.
Она сделала паузу, словно давая словам осесть.
– А потом поняла, что «вместе» — это иллюзия. Потому что каждый раз, когда я пыталась обозначить границу, ты говорил одно и то же: «Это же мама. Она одинокая. Ей тяжело. Она нас любит». И я снова отступала. Потому что не хотела быть злой невесткой. Потому что боялась, что ты выберешь, между нами.
Сергей поднял глаза. В них было что-то детское, растерянное.
– Я не выбирал, – сказал он тихо. – Я просто пытался всех удержать.
– Знаю, – кивнула Жанна. – И именно поэтому я сделала выбор за нас двоих.
Она подошла к подоконнику, открыла форточку. В кухню ворвался холодный мартовский воздух, запах мокрого асфальта и далёкий шум машин.
– Я не запрещаю тебе видеться с мамой, – продолжила она, не оборачиваясь. – Я не запрещаю тебе ночевать здесь, если захочешь. Но я больше не буду жить в её квартире. И она — не будет жить в моей.
Сергей встал. Подошёл к ней сзади, но не обнял — просто остановился в шаге.
– А если я скажу, что хочу переехать с вами? – спросил он очень тихо.
Жанна медленно повернулась. Посмотрела ему прямо в глаза.
– Тогда тебе придётся поговорить с мамой. Честно. Без «потом разберёмся», без «давайте не будем её расстраивать», без «она же старенькая». Прямо сказать, что твоя семья — это я и Тим. И что у этой семьи теперь есть свой адрес.
Он молчал долго. Секунд тридцать, может, сорок. Потом кивнул — коротко, резко, словно поставил точку в длинном внутреннем споре.
– Я поговорю, – сказал он. – Сегодня же.
Жанна не ответила. Только чуть улыбнулась — очень сдержанно, одними уголками губ.
А за окном уже начинался мелкий холодный дождь, и капли тихо стучали по жестяному подоконнику, будто отсчитывали последние минуты старой жизни.
Вечером того же дня Валентина Ивановна позвонила снова.
Жанна посмотрела на высветившийся номер и — впервые за много лет — просто сбросила вызов. Без гнева. Без чувства вины. Спокойно, как человек, который наконец-то закрыл за собой дверь.
– Я поговорю с мамой. Сегодня же, – повторил Сергей, но в голосе уже не было той уверенности, с которой он произнёс эти слова пять минут назад.
Жанна только кивнула. Не стала ни обнимать его, ни говорить «я верю тебе». Просто взяла сумку, перекинула через плечо и направилась к двери.
– Ключи от квартиры оставлю на тумбочке в прихожей, – сказала она уже в коридоре. – Если решишь приехать посмотреть — приезжай. Но без предупреждения не надо. Я хочу, чтобы это был мой дом. Не наш общий. Мой.
Дверь закрылась тихо, почти беззвучно. Сергей остался один в той самой кухне, где семь лет подряд они втроём ужинали, где Валентина Ивановна любила стоять у плиты и комментировать каждое движение невестки, где он сам не раз говорил жене: «Потерпи, она же от сердца».
Он достал телефон. Набрал номер матери. Гудки шли долго — непривычно долго.
– Серёжа? – наконец ответила Валентина Ивановна. Голос бодрый, почти праздничный. – Ну что, поговорил с ней? Она уже передумала?
Сергей закрыл глаза. Пальцы сильнее сжали телефон.
– Мам, – начал он и замолчал, не зная, с какой стороны подступиться к этому разговору.
– Что «мам»? – тут же насторожилась женщина. – Ты чего такой мрачный? Она тебе мозги запудрила, да? Говорит, что я ей жить мешаю?
– Она купила квартиру, – сказал Сергей тихо, но твёрдо. – На себя. И переехала. С Тимкой.
На том конце провода наступила тишина. Такая глубокая, что Сергей даже услышал, как мать резко вдохнула.
– Как это — на себя? – голос Валентины Ивановны стал выше на полтона. – А ты где был? Ты что, позволил ей вот так взять и… отобрать ребёнка?
– Она не отобрала. Она забрала то, что заработала сама.
– Сама?! – почти вскрикнула мать. – Это ты ей деньги давал! Это наша семья копила! Я же каждый месяц тебе переводила по десять тысяч, чтобы вы могли откладывать!
Сергей почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось.
– Мам, ты переводила мне. Не ей. И не на квартиру. На продукты, на одежду Тимке, на лекарства, когда он болел. А Жанна… она работала ночами. Брала подработки. Спала по четыре часа. Чтобы у нас был свой угол. Без чужих взглядов. Без чужих замечаний.
– Чужих?! – Валентина Ивановна перешла почти на крик. – Я вам чужая?! Я вам вырастила сына, я вам помогала, я вам…
– Мам, послушай, – Сергей постарался говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. – Я тебя очень люблю. Ты знаешь. Но Жанна тоже имеет право на свою жизнь. На свою территорию. Она больше не может жить так, как жила эти годы.
– А я могу?! – голос матери сорвался. – Я жила в этой коммуналке, а потом в вашей трешке на раскладушке спала? Я думала… думала, когда вы наконец встанете на ноги, я хоть старость спокойно проведу. Рядом с внуком. С сыном.
Сергей молчал. Слова матери падали тяжело, как камни, и каждый удар отзывался болью где-то под рёбрами.
– Мам, – наконец произнёс он, – я не хочу, чтобы ты чувствовала себя ненужной. Но я также не хочу, чтобы моя жена чувствовала себя чужой в собственном доме. И если мы будем продолжать жить все вместе… она просто уйдёт. Совсем. И заберёт Тимку. И я её не осужу.
В трубке послышался короткий всхлип. Потом ещё один.
– Ты её выбираешь, – тихо, почти безжизненно сказала Валентина Ивановна. – Свою жену. А не мать.
– Я выбираю свою семью, – ответил Сергей. – Ту, которую я создал. Где я муж. И отец.
Он услышал, как мать положила трубку. Не бросила — именно положила. Медленно, аккуратно, как будто боялась сломать что-то хрупкое.
Сергей ещё долго стоял с телефоном у уха, слушая короткие гудки. Потом медленно опустился на пол, прислонившись спиной к кухонному гарнитуру. Сидел так минут двадцать, глядя в пустоту.
А в это время Жанна открывала окна в своей новой квартире.
Воздух был холодный, мартовский, пахло сыростью и талым снегом. Но ей это нравилось. Нравилось, что пахнет улицей, а не чужим супом, который кто-то варил без её спроса. Нравилось, что можно открыть окно настежь и не услышать через пять минут: «Закрой, сквозняк, простудишь ребёнка».
Тим спал в своей комнате — маленькой, но своей. На стене уже висел его первый рисунок: синий дом с жёлтыми окнами и три фигурки — мама, папа и он. Жанна сама приклеила его скотчем, потому что захотела, чтобы сын проснулся и сразу увидел: здесь всё по-другому.
Она села на подоконник, подтянула колени к груди. Телефон лежал рядом, экран тёмный. Сергей не звонил. И она не звонила.
Вместо этого она думала о том, как странно устроена жизнь. Семь лет она боялась сказать громкое слово, боялась остаться одна, боялась, что её назовут эгоисткой, жадной, бессердечной. А теперь, когда сказала — и сделала, — страх куда-то ушёл. Осталась только усталость. И тихая, осторожная радость.
Она не знала, придёт ли Сергей сегодня. Не знала, сможет ли он сказать матери те слова, которые обещал. Не знала даже, останется ли их семья семьёй после всего этого.
Но она точно знала одно: сегодня впервые за много лет она легла спать в доме, где никто не будет заглядывать в её спальню без стука. Где никто не скажет: «А я бы на твоём месте…». Где она может просто быть.
И этого пока хватало.
А на следующее утро, когда Жанна варила Тимке какао, в дверь позвонили.
Она замерла с ложкой в руке.
Тим выскочил из комнаты, босиком, в пижаме с динозаврами.
– Это папа? – спросил он шёпотом, будто боялся спугнуть чудо.
Жанна подошла к двери. Посмотрела в глазок.
На площадке стоял Сергей. В руках — большой бумажный пакет с логотипом их любимой кондитерской. И маленький букетик мимозы — первый весенний, ещё в целлофане.
Она открыла дверь.
– Можно? – спросил он тихо.
Жанна посторонилась.
– Проходи.
Сергей вошёл. Поставил пакет на пол, протянул цветы.
– Я поговорил, – сказал он. – Всё сказал. Как обещал.
Жанна взяла букет. Пальцы чуть дрожали.
– И что теперь?
Сергей посмотрел на неё долго, внимательно. Потом перевёл взгляд на Тима, который уже тянул его за рукав.
– Теперь… – он глубоко вдохнул, – теперь я хочу понять, пустите ли вы меня в ваш дом. Хотя бы на завтрак.
Тим потянул его сильнее.
– Пап, идём! Мама какао варила! С зефирами!
Жанна посмотрела на мужа. Потом на сына. Потом снова на Сергея.
– Проходи, – сказала она. – Только туфли сними. Здесь чисто.
Он улыбнулся — впервые за последние сутки по-настоящему.
И переступил порог.
А за окном уже светило слабое, но уверенное мартовское солнце. И капли с крыши падали ритмично, как метроном, отсчитывающий начало чего-то нового.
– Проходи, – повторила Жанна чуть громче.
Сергей послушно нагнулся, расшнуровывая ботинки. Тим уже висел на его шее, болтая ногами в пижамных штанах с динозаврами.
– Пап, ты останешься? – спросил мальчик прямо в ухо. – Навсегда?
Сергей замер на секунду, потом крепче прижал сына к себе.
– Если мама позволит, – ответил он тихо.
Жанна стояла в дверях кухни, держа в руках мокрую тряпку, которой только что вытирала стол. Она смотрела на них — на большого мужчину в мокрой куртке и на маленького мальчика, который обнимал отца так, будто боялся, что тот исчезнет снова.
– Завтрак остыл, – сказала она наконец. – Но какао ещё горячее. Садись.
Сергей опустил Тима на пол. Мальчик тут же потащил его за руку к маленькому круглому столу, который Жанна купила на прошлой неделе. Три стула. Ровно три.
Они сели. Сергей — напротив Жанны, Тим — между ними. Как раньше. И в то же время совсем не как раньше.
Жанна налила какао в три кружки. В ту, что с Микки Маусом, досталась Тиму. В простую белую — Сергею. Себе она взяла ту, с надписью «Лучшая мама» — подарок сына на Восьмое марта два года назад.
– Я вчера ночевал у друга, – начал Сергей, глядя в кружку. – Не мог вернуться в ту квартиру. Всё время казалось, что мама сейчас выйдет из своей комнаты и начнёт… объяснять.
Жанна молчала. Только пальцы её чуть сильнее сжали ручку кружки.
– Она плакала, – продолжил он. – Долго. Потом сказала, что если я выберу тебя…, то она не будет нам мешать. Или поедет к тёте Нине в Подмосковье.
Он поднял глаза.
– Я ответил, что не хочу, чтобы она уезжала из города. Что мы поможем ей найти нормальное жильё. Небольшую однушку недалеко от нас. Чтобы она могла забирать Тима после школы, гулять с ним, приходить в гости. Но — приходить. Не жить.
Жанна медленно кивнула.
– И что она?
– Сказала… что подумает. – Сергей усмехнулся горько. – Впервые в жизни услышал от неё «подумаю». Обычно она сразу знает, как правильно.
Тим, который до этого молча дул на какао, вдруг поднял голову.
– А бабушка будет плакать?
Сергей погладил сына по голове.
– Может быть. Но это не потому, что она нас не любит. Просто ей тяжело привыкнуть, что у нас теперь свои правила.
– А у нас будут правила? – спросил Тим, глядя то на отца, то на мать.
Жанна улыбнулась — впервые за утро по-настоящему.
– Будут. Самые главные. Первое: никто не заходит в комнату без стука. Второе: каждый сам решает, что рисовать на своих стенах. Третье: по субботам мы все вместе печём блины. Даже если кто-то очень устал.
– И четвёртое, – добавил Сергей, глядя прямо на жену. – Мы больше не молчим, когда что-то не нравится. Говорим сразу. Честно.
Жанна встретила его взгляд. Долго. Потом протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей.
– Четвёртое принимается.
Тим радостно хлопнул в ладоши, расплескав какао.
– Тогда я хочу блин с шоколадной пастой! И чтобы бабушка тоже приходила на блины!
Сергей рассмеялся — тихо, но искренне.
– Договорились, чемпион. Бабушка тоже будет на блинах.
Они сидели так ещё долго. Пили остывшее какао, вытирали стол, собирали Тима в садик. Сергей помог Жанне застегнуть сыну куртку, а потом они вместе вышли на улицу — втроём, под то самое мартовское солнце, которое наконец-то решилось пригревать по-настоящему.
Через месяц Валентина Ивановна приехала смотреть свою будущую квартиру — маленькую студию в соседнем доме, в десяти минутах ходьбы от Жанниной однушки. Ключи ей вручил риелтор, а Сергей и Жанна ждали внизу у подъезда.
Когда старушка спустилась, в руках у неё была сумка с вещами — не весь скарб, только самое необходимое.
– Ну что, – сказала она, глядя на невестку. – Пойдёмте… на новоселье?
Жанна кивнула.
– Пойдёмте. Только сначала заедем за тортом. Тим просил с кремом.
Валентина Ивановна посмотрела на неё внимательно. Потом вдруг протянула руку и быстро, почти украдкой, коснулась её плеча.
– Спасибо, – сказала она тихо. – Что не вычеркнули меня совсем.
Жанна накрыла её ладонь своей.
– Мы и не собирались.
Они пошли к машине втроём — Валентина Ивановна между сыном и невесткой. Тим бежал впереди, размахивая пакетом с воздушными шариками.
А за их спинами март уже превращался в апрель — тёплый, пахнущий почками и первым настоящим теплом. И где-то там, в этом новом воздухе, начиналась другая жизнь. Не идеальная. Не без сложностей. Но своя.
Рекомендуем: