— Олег, ты пропустил поворот, нам нужно было направо, на набережную! —мой голос дрогнул, когда машина уверенно проскочила знакомый съезд и устремилась в сторону выезда из города.
Муж крепче сжал руль, его костяшки побелели, а на скулах заходили желваки.
Он молчал, глядя строго перед собой, словно боясь встретиться со мной взглядом через зеркало заднего вида.
— Олег? — я попыталась повернуться к нему, насколько это позволяло детское автокресло, в котором сопел наш сын, которому от роду было всего пять дней. — Ты меня слышишь? Куда мы едем? Дома забыл что-то купить?
— Мы едем домой, Марина, — наконец выдавил он, но голос его звучал глухо, как из-под подушки. — Просто… дом теперь в другом месте.
— В каком смысле «в другом»? — я почувствовала, как внутри всё холодеет, несмотря на душный салон автомобиля.
— Это сюрприз. Я хотел сделать как лучше. Чтобы у сына была детская, чтобы кухня большая… В общем, мы едем в «Северное Сияние».
— В тот человейник на окраине? Олег, ты шутишь? Скажи, что ты шутишь!
— Квартира уже куплена, Марин. Вещи перевезены. Старая продана.
Я откинулась на спинку сиденья, хватая ртом воздух.
Слёзы брызнули из глаз мгновенно, гормональный фон после родов и так был нестабилен, а тут — земля ушла из-под ног.
Мы проезжали мимо редких лесопосадок, за которыми начинали вырастать бетонные монстры — огромные, безликие башни в двадцать пять этажей, стоящие так плотно друг к другу, что казалось, соседи могут здороваться за руку через балкон.
Это был мой персональный ад, в который меня везли добровольно-принудительно.
Машина затормозила у подъезда, вокруг которого всё ещё громоздились горы строительного мусора, припорошенного снегом.
— Приехали, — бодро, но с фальшивой ноткой объявил Олег. — Ну, выходи, хозяйка. Оценивай владения.
Я вышла, прижимая к груди конверт с сыном.
Ветер здесь гулял такой, что едва не сбивал с ног — эффект аэродинамической трубы между высотками.
— Какой этаж? — обречённо спросила я, глядя на то, как дверь подъезда хлопает на ветру, потому что доводчик уже был вырван с корнем.
— Восьмой. Вид — закачаешься! — Олег суетился, вытаскивая сумки из багажника.
Мы вошли в подъезд.
В нос ударил резкий запах дешевой краски, мокрого бетона и почему-то жареной капусты.
У лифтов стояла толпа.
Человек пять, не меньше, и все с какими-то коробками, мешками, профилями для гипсокартона.
— Грузовой не работает! — крикнул кто-то из глубины очереди. — Только пассажирский, и тот тупит!
Олег побледнел.
— Как не работает? Вчера же работал…
— А так! — огрызнулся мужик в рабочей робе. — Сломали ваши грузчики, пока пианино чье-то перли.
— И что делать? — растерянно спросил муж, глядя на мою тяжелую сумку и автолюльку.
— Пешком, милый, — зло процедила я. — Ты же хотел сюрприз? Вот он. Наслаждайся.
Мы поднимались на восьмой этаж двадцать минут.
Я шла медленно, берегла швы, а Олег, обливаясь потом, тащил вещи в три захода.
На лестничной клетке валялись окурки, чья-то пустая бутылка и куски пенопласта.
Слышимость была такая, что я знала, о чём говорят люди на пятом этаже, пока мы отдыхали на пролёте шестого.
Когда мы наконец вошли в квартиру, я даже не стала разуваться.
Просто села на единственный стул посреди огромной, гулкой кухни и разрыдалась.
— Ну, Мариш, ну ты чего? — Олег бросил сумки и кинулся ко мне. — Смотри, какая кухня! Четырнадцать квадратов! А там у нас шесть было, не развернуться!
— Там у нас был дом! — закричала я, не боясь разбудить ребенка. — Там были кирпичные стены! Там был зеленый двор! Там была тишина! А здесь…
Словно в подтверждение моих слов, за стеной взвизгнула дрель.
Звук был такой пронзительный, что казалось, сверлят прямо мне в висок.
Сын вздрогнул и заплакал.
— Это временно, — пробормотал Олег, виновато опуская глаза. — Люди ремонты делают, новостройка же…
— Это навсегда, Олег! Это бетонная коробка! Зачем? Зачем ты это сделал?!
— Мама сказала… — начал он и тут же осёкся, поняв, что сболтнул лишнее.
Я подняла на него заплаканные глаза.
— Ах, мама сказала? Ну, конечно. Галина Петровна лучше знает, где нам жить.
Память услужливо подкинула мне сцену трёхмесячной давности.
Тогда мы сидели на той самой шестиметровой кухне в «сталинке», которую я так любила.
Высокие потолки, широкие подоконники, на которых можно было сидеть с чашкой кофе, вид на старые липы.
Напротив меня сидела Галина Петровна, помешивая чай серебряной ложечкой, а рядом, насупившись, молчал свёкор, Виктор Иванович.
— Олежек, ну ты подумай головой, — увещевала свекровь, даже не глядя на меня. — Четвёртый этаж без лифта. Это же каменный век! Как Марина будет коляску таскать?
— Нормально буду таскать, — вставила я. — Внизу есть место под лестницей, соседи все свои, ключ у всех есть, никто не тронет.
— Ой, не смеши меня, — отмахнулась она, как от назойливой мухи. — «Свои». Сегодня свои, а завтра наркоманы какие-нибудь зайдут. И потом, дом старый. Трубы гнилые, проводка ни к чёрту.
— Мы меняли проводку год назад, Галина Петровна, — спокойно напомнила я. — И трубы тоже.
— Всё равно! — она повысила голос, и в нём зазвенели те самые нотки, против которых у Олега не было иммунитета. — Это неликвид! Сейчас надо брать новостройку, пока дают ипотеку под нормальный процент. Продадите эту, добавите маткпитал — и будет конфетка!
— Нам не нужна ипотека, у нас есть квартира без долгов, — я начинала закипать.
— Это квартира Олега, — вдруг жёстко сказал Виктор Иванович. — Ему бабушка оставила. Ему и решать.
Я тогда замолчала.
Да, юридически я была там никто.
Олег получил квартиру до брака.
Но мы прожили там три года, сделали ремонт, вложили душу.
— Марин, ну правда, — подал голос Олег, виновато глядя на меня. — Лифт — это вещь. И детская площадка современная нужна, а не эта ржавая горка во дворе.
— Олег, ты слышишь себя? — я повернулась к мужу. — Ты хочешь променять кирпичный дом в центре с парком через дорогу на гетто в полях?
— Зато новое! — весомо припечатала свекровь. — Чистая энергетика, никто не умирал.
Я тогда подумала, что отстояла нашу крепость.
Олег вроде бы согласился со мной, перестал говорить о продаже.
А потом меня положили на сохранение.
Почти месяц я провалялась в стационаре, боясь лишний раз пошевелиться.
Олег приходил, приносил передачи, был заботлив, но какой-то дёрганый.
— Ты подпиши тут, — как-то раз сунул он мне какие-то бумаги. — Это для налоговой, вычеты там…
Я не вчитывалась. Я думала только о том, чтобы доносить ребенка.
А он, оказывается, готовил сделку.
Пока я лежала под капельницами, он водил покупателей в нашу уютную, любимую квартиру.
Пока я слушала сердцебиение малыша на КТГ, он паковал мои книги и цветы в коробки.
Пока я рожала, он подписывал акт приёмки этой бетонной клетки.
Прошло два месяца.
«Сюрприз» раскрылся во всей красе.
Жизнь в «Северном Сиянии» напоминала выживание на стройплощадке.
Утро начиналось не с кофе, а с симфонии перфораторов.
Сверлили сверху, снизу, сбоку и, казалось, даже из другого измерения.
Стены были настолько тонкими, что я знала расписание походов в туалет нашего соседа справа.
Я знала, что соседка слева по вечерам смотрит турецкие сериалы и плачет в голос, а пара сверху занимается любовью ровно четыре минуты по вторникам и пятницам.
— Олег! — я трясла мужа за плечо в три часа ночи.
— А? Что? — он вскакивал, дико озираясь.
— Слышишь?
Где-то наверху раздавался грохот, будто катали чугунные шары, а потом дикий пьяный хохот.
— Опять эти… — простонал Олег, накрываясь подушкой.
— Иди и разберись, — потребовала я. — Мишка только уснул, сейчас они его разбудят!
— Марин, ну куда я пойду? Там компания пьяная. Может, полицию?
— Полиция сюда не едет! Они трубку не берут, ты забыл? Мы на прошлой неделе вызывали, они приехали к утру!
Олег тяжело вздохнул, встал и поплелся на кухню пить воду.
Он похудел и осунулся за эти месяцы.
Блеск в глазах, с которым он вручал мне ключи, давно погас.
Теперь в его взгляде читалась только усталость и немое извинение.
Днём было не лучше.
Я пыталась выйти на прогулку с коляской.
Лифт, как и предсказывали рабочие в первый день, жил своей загадочной жизнью.
Он ломался раз в три дня стабильно.
Сегодня на табло снова горела предательская надпись «Техническое обслуживание».
Я стояла в холле первого этажа с коляской, в которой надрывался сын, и чуть не плакала от бессилия.
В подъезд вошла молодая женщина с двумя пакетами из «Пятёрочки».
— Опять не работает? — сочувственно спросила она.
— Опять.
— Сочувствую. Я на двенадцатом живу, вчера пешком с арбузом шла. Думала, рожу прямо на лестнице, хотя не беременна.
Она пошла к лестнице, а я осталась стоять.
Поднять коляску на восьмой этаж я не могла физически.
Оставить внизу?
В «колясочной», которую обещал застройщик, теперь жили дворники.
А в холле на прошлой неделе у соседей украли детский самокат, несмотря на камеры и консьержку, которая вечно спала.
Пришлось звонить Олегу на работу.
— Приезжай, — сказала я в трубку, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Лифт сломан. Я не могу подняться домой.
— Марин, у меня совещание…
— Мне всё равно, Олег! — заорала я, не выдержав. — У меня ребёнок хочет есть и спать! Или ты приезжаешь, или я оставляю коляску здесь, беру Мишку и еду к маме! На такси!
Через сорок минут он примчался, взмыленный и злой.
Молча подхватил коляску и потащил её на восьмой этаж.
Я шла сзади с ребёнком на руках и считала ступени.
Каждая ступенька — как гвоздь в крышку гроба нашего брака.
Развязка наступила в субботу.
Галина Петровна и Виктор Иванович соизволили нанести визит вежливости.
Они ехали с инспекцией — посмотреть, как мы обустроились в «райском гнёздышке», которое они так настойчиво сватали.
Я с утра наводила порядок, хотя отмыть строительную пыль, которая, казалось, просачивалась сквозь закрытые окна, было невозможно.
Домофон звякнул ровно в двенадцать.
— Открывайте, это мы! — бодрый голос свекрови заставил меня скрипнуть зубами.
— Заходите, — буркнул Олег.
Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать.
Гостей всё не было.
— Они что, заблудились в подъезде? — спросил Олег, нервно поглядывая на дверь.
— Может, лифт опять встал? — с надеждой предположила я.
И тут в дверь позвонили.
На пороге стояли пунцовые, запыхавшиеся свёкры.
Галина Петровна держалась за сердце, Виктор Иванович опирался о косяк, тяжело дыша.
— Лифт… — прохрипела свекровь, обмахиваясь платком. — Не работает…
— Ой, да что вы? — я сделала максимально удивленное лицо. — Какая неприятность. А мы привыкли. Фитнес, знаете ли. Очень полезно для здоровья.
— Воды… — попросил свёкор.
Пока они отпивались на кухне водой, за стеной началось привычное дневное шоу.
Сосед-перфораторщик решил, что суббота — лучший день, чтобы прорубить окно в Европу.
Грохот стоял такой, что чашки на столе мелко дрожали.
— Господи, что это? — вздрогнула Галина Петровна. — Война началась?
— Это ремонт, мама, — громко сказал Олег, стараясь перекричать шум. — Дом новый, все сверлят.
— Но так громко! — возмутилась она. — Словно здесь, в кухне сверлят!
— Стены тонкие, — мило улыбнулась я, подливая ей кипятку. — Пеноблоки. Зато энергетика чистая, правда, Галина Петровна? Никто не умирал. Только мы потихоньку умираем от шума.
В этот момент снизу включили музыку.
Что-то из тяжёлого рока с басами, от которых пол начал вибрировать под ногами гостей.
— Безобразие! — Виктор Иванович стукнул кулаком по столу. — Я пойду разберусь!
— Не советую, — осадил его Олег. — Там бойцовская собака, и хозяин не совсем адекватный. В прошлый раз он обещал дверь вынести тому, кто придет жаловаться.
Свёкор сел обратно, растерянно моргая.
— А как же вы тут… с ребёнком?
И тут Мишка проснулся.
Он испугался резкого звука перфоратора и закатился в плаче.
Я подхватила его на руки, начала качать, но шум не прекращался.
Сверху добавился топот — видимо, дети решили поиграть в догонялки, прыгая с диванов на пол.
Галина Петровна сидела, вжав голову в плечи.
Она оглядывала нашу «большую кухню», на стенах которой уже пошли тонкие трещины от усадки дома.
Она смотрела на бледного сына, на измученную невестку, на плачущего внука.
— Олежек, — тихо сказала она. — А может, звукоизоляцию сделать?
— Делали, мам, — устало ответил он. — Минус десять сантиметров от каждой стены, а толку ноль. Вибрация по перекрытиям идёт. Это конструкция такая. Дешёвая.
— Но риелтор говорила… — начала было она.
— Риелтор получила свои комиссионные и забыла, — перебил я её. — А мы здесь живём. Точнее, пытаемся выжить.
Повисла тишина, которую нарушали только звуки «жизни» огромного дома.
— Ну, зато кухня большая, — жалко пробормотала свекровь, но в её голосе уже не было былой уверенности.
— Галина Петровна, — я села напротив неё, глядя прямо в глаза. — Знаете, чего я хочу больше всего на свете?
— Чего, Мариночка?
— Вернуться в ту маленькую кухню с деревянным полом. Где пахло пирогами, а не цементом. Где я могла спать в тишине. Где ваш внук мог гулять в зелёном дворе, а не среди машин и мусорных баков.
Она отвела взгляд.
— Мы хотели как лучше… Деньги же остались… Машину вот обновили…
— Да к чёрту машину! — вдруг взорвался Олег.
Он вскочил, опрокинув стул.
— К чёрту деньги, мама! Я жену извёл, сам как зомби хожу! Я домой идти не хочу по вечерам! Я в машине сижу по часу у подъезда, чтобы в этот дурдом не подниматься!
В кухне стало очень тихо. Даже перфоратор на секунду замолк, словно прислушиваясь.
Галина Петровна поджала губы, у неё задрожал подбородок.
— Зачем ты так, сынок? Мы же о будущем думали.
— О чьем будущем? — горько спросил он. — Я продал память о бабушке, продал наш комфорт, продал спокойствие Марины. И купил вот это… гетто.
Гости ушли быстро.
Вниз спускались молча, пешком, кряхтя и держась за поясницы.
Олег вернулся в квартиру, закрыл дверь на все замки и прислонился к ней спиной.
— Прости меня, — сказал он в пустоту.
Я укладывала сына в спальне, но слышала каждое слово.
Вышла к нему в коридор.
— Прости, — повторил он, глядя на меня побитой собакой. — Я идиот. Я просто хотел быть… ну, мужиком, который сам решения принимает. А получился маменькин сынок, который всё испортил.
Я подошла и обняла его. Впервые за эти месяцы.
— И что мы будем делать, «мужик»?
Олег уткнулся носом мне в макушку. От него пахло усталостью и тем самым, родным запахом, который я любила, пока его не перебил запах бетонной пыли.
— Продавать, — твёрдо сказал он. — К чертям собачьим.
— Мы потеряем в деньгах, — заметила я. — Ремонт, налоги…
— Плевать. Возьму кредит. Устроюсь на вторую работу. Но мы отсюда уедем. Я найду нам «сталинку». Или «брежневку». Что угодно, лишь бы стены были кирпичные и двор зелёный.
— И лифт не обязателен? — улыбнулась я сквозь слёзы.
— И лифт не обязателен, — серьёзно кивнул он. — Я тебя на руках носить буду. Вместе с коляской.
В этот момент за стеной снова взвизгнула дрель, а сверху кто-то уронил, судя по звуку, шкаф с гантелями.
Но мы стояли в коридоре, обнявшись, и я впервые за полгода почувствовала, что, может быть, всё ещё будет хорошо.
Ошибку совершить легко, особенно если тебе «дуют в уши» самые близкие люди.
Куда сложнее — признать её и начать исправлять.
Олег признал.
Вечером мы сидели за ноутбуком, под рёв соседского телевизора, и просматривали объявления.
«Продается двухкомнатная квартира в историческом центре. Тихий двор, интеллигентные соседи, высокие потолки…»
— Звони, — сказала я.
И Олег набрал номер.