— Квартира переходит Олегу, это семейное решение, — Людмила Ивановна аккуратно поставила чашку на блюдце. Фарфор звякнул, и этот звук показался мне оглушительным в тишине нашей кухни. — Ты, Марина, женщина сильная, пробивная. У тебя профессия, стаж. А Олежек... ну ты же понимаешь, у него сейчас сложный период. Ему нужна стабильность.
Я смотрела на мужа. Олег сидел напротив, низко опустив голову, и с невероятным интересом изучал узор на скатерти. Он молчал. Конечно, он молчал. За десять лет брака говорить за него всегда привыкла мама.
— Людмила Ивановна, — я старалась, чтобы голос не дрожал, хотя внутри все кипело от обиды. — О какой стабильности речь? Мы выплачивали ипотеку пять лет. Я продала бабушкин дом в деревне, чтобы внести первоначальный взнос в три с половиной миллиона — это была половина стоимости квартиры. Олег в то время полгода искал работу, лежа на этом самом диване.
Свекровь тяжело вздохнула, словно объясняла неразумному ребенку прописные истины.
— Вот поэтому мы и говорим о справедливости, Мариночка. Ты работала, да. Но кто создавал уют? Кто обеспечивал тыл? К тому же, у нас есть расписка, что я давала вам двести тысяч на ремонт. Это весомый вклад. Мы посовещались с юристом, моим знакомым, и решили: квартира остаётся Олегу, а тебе — небольшая компенсация. Скажем, полмиллиона. Без судов и грязи. Ты же не хочешь, чтобы на работе узнали, как ты судишься с родными людьми?
Я посмотрела на Олега. Он всё ещё не поднимал головы.
— Олег, ты согласен с этим?
Муж наконец посмотрел на меня. В его глазах не было стыда, только усталость.
— Марина, я не могу так больше, — он провел рукой по лицу. — Я в этой квартире чувствую себя гостем. Каждый раз понимаю — это максимум, на что я способен. Мне тридцать пять, а я до сих пор живу на твоей территории. Оставь мне квартиру. По-человечески прошу.
«По-человечески». Значит, выгнать жену — это теперь по-человечески. Я почувствовала, как к горлу подступает комок. Выплакалась я позавчера, когда нашла в его телефоне переписку с «Зайкой», где они обсуждали, какую мебель купят в спальню, как только «все решится».
— Значит, семейное решение? — переспросила я, медленно вставая.
— Именно, — кивнула Людмила Ивановна. — И не надо сцен, Марина. Вещи можешь собрать в выходные. Олег с тобой несчастлив. Ты же видишь, как он гаснет рядом с тобой.
Я подошла к своей сумке, висевшей на спинке стула. Руки дрожали, но я чётко знала, что делаю. Внутри лежала папка, которую я хранила десять лет в банковской ячейке.
— Я очень рада, Людмила Ивановна, что вы заговорили о юридических тонкостях, — произнесла я, доставая документ. — Потому что есть одна маленькая деталь, о которой вы не знаете.
Я положила на стол брачный договор.
— Что это? — Олег нахмурился.
— Брачный договор. Подписанный нами за неделю до свадьбы. Заверенный нотариально.
Тишина была такой плотной, что казалось, воздух застыл.
— Какой договор?! — Людмила Ивановна схватила бумаги. — Олег, ты что, подписывал это?!
Муж побледнел, разглядывая свою подпись.
— Я... я не помню...
— Конечно, не помнишь, — спокойно сказала я. — Помнишь, мы ездили к нотариусу оформлять документы перед свадьбой? Ты сказал: «Давай подпишем, раз все равно там формальность какая-то. Мы же навсегда». И расписался, даже не читая.
Я села обратно на стул.
— Нотариус тогда три раза переспросила: «Вы уверены? Вы прочитали условия?» Ты отмахнулся: «Да какая разница, мы любим друг друга». Вот протокол. Вот твоя подпись под каждым пунктом.
Людмила Ивановна лихорадочно листала страницы.
— Это... это незаконно! Он не понимал, что подписывает!
— Понимал, — я указала на текст. — Здесь три раза написано крупным шрифтом, что нотариус разъяснила все условия. Олег расписался в получении копии договора. Всё по закону.
Свекровь начала читать вслух, и голос её дрожал:
— «Пункт три. Имущество, приобретённое на средства, полученные от продажи добрачного имущества супруги Марины Сергеевны...» — она запнулась. — «...является её личной собственностью и не подлежит разделу при разводе».
Я кивнула.
— Дом бабушки был моим наследством, полученным за два года до свадьбы. Я продала его за четыре миллиона. На эти деньги внесла первоначальный взнос в три с половиной миллиона — это половина стоимости квартиры. Остальное — ипотека, которую я выплачивала из своих премий. Есть все платёжки.
— Но мы платили ипотеку вместе! — выкрикнул Олег.
— Читай дальше, — я перевернула страницу. — Пункт четыре. «Ежемесячные платежи по ипотеке, внесённые из доходов супруга Олега Викторовича, считаются его вкладом в семейный бюджет и дают право на денежную компенсацию при разделе имущества, но не дают права собственности на жилое помещение».
Я выложила на стол распечатку.
— Вот расчёт. За пять лет ты внёс в счёт ипотеки восемьсот двадцать тысяч рублей. Это твои платежи за коммуналку и часть продуктов, когда работал. Я выплатила три миллиона двести тысяч. Вот банковские выписки. Всё подтверждено.
Людмила Ивановна вскочила, стукнув ладонью по столу.
— Ты обманула его! Специально заманила подписать это!
— Я предложила защитить нас обоих, — я посмотрела ей в глаза. — Олег мог отказаться. Мог прочитать договор. Мог спросить совета у юриста. Но он понадеялся на любовь. А я — на закон.
— Почему? — тихо спросил Олег. — Почему ты это сделала?
Я вздохнула. Вопрос, которого ждала десять лет.
— Потому что моя мама прожила с отцом двадцать лет. Вырастила двоих детей. Работала на трёх работах, пока он строил карьеру. А когда он встретил женщину помоложе и подал на развод, оказалось, что дом оформлен на его маму. Нас выгнали. Мне было пятнадцать. Мы с мамой жили в съёмной комнате в коммуналке до моего совершеннолетия.
Я провела рукой по договору.
— Мама плакала каждый вечер и повторяла: «Я так ему верила. Я отдала ему всю жизнь». Я поклялась себе тогда — никогда не буду настолько беззащитной. Любовь любовью, а документы должны быть в порядке.
Олег смотрел на меня так, словно видел впервые.
— Ты... всё это время... не доверяла мне?
— Я любила тебя, Олег. Но я доверяла только себе. И знаешь что? Я была права.
Я достала из папки ещё один документ.
— Вот выписка из моего счёта. Три дня назад я оплатила остаток ипотеки полностью. Квартира больше не в залоге. Она моя. Без обременений.
Свекровь задохнулась:
— Как ты посмела?!
— Очень просто. Это мои деньги и моя квартира. По брачному договору, который ваш сын добровольно подписал десять лет назад.
Я положила на стол чек.
— Людмила Ивановна, вот триста тысяч рублей. Ваши двести тысяч на ремонт плюс проценты за семь лет. Больше вы от меня ничего не получите.
Потом я выложила второй документ.
— А это, Олег, расчёт твоей компенсации. Согласно пункту четыре брачного договора, ты имеешь право на возврат твоих платежей по ипотеке. Восемьсот двадцать тысяч рублей. Переведу после развода.
— Восемьсот?! — взвизгнула свекровь. — За нашу квартиру?!
— За мою квартиру, Людмила Ивановна. Которую я купила на деньги от продажи моего добрачного наследства. Которую я защитила законным брачным договором, подписанным добровольно вашим взрослым, дееспособным сыном.
Я встала и взяла сумку.
— У тебя есть два месяца, чтобы съехать, Олег. Это по закону. Можешь жить с Зайкой — я видела, у неё съёмная двушка на Пролетарской, судя по фото в вашей переписке. Или с мамой. Выбирай.
— Марина... — он протянул руку. — Я не хотел так...
— Знаешь, что самое смешное? — я остановилась у двери. — Если бы ты просто сказал, что несчастлив, что хочешь развестись, я бы отнеслась с пониманием. Мы бы разошлись нормально. Но вы решили, что я — дура, которую можно выгнать из собственной квартиры за полмиллиона, потому что у мамы есть «знакомый юрист».
Я открыла дверь.
— Семейное решение? Вот вам моё семейное решение. Два месяца на съезд. Компенсация по договору. И развод. Чисто, легально, по-человечески.
— Ты пожалеешь! — крикнула Людмила Ивановна. — Мы подадим в суд! Оспорим этот договор!
Я обернулась и улыбнулась.
— Подавайте. Договор заверен нотариусом. Олег был дееспособен, совершеннолетен, не находился в состоянии опьянения или под давлением. Есть видеозапись подписания — нотариус всё фиксирует. Есть протокол разъяснений. Есть его подпись на каждой странице. Удачи в суде.
Дверь за мной закрылась тихо.
Прошло три месяца.
Олег съехал через шесть недель. Зайка, узнав, что квартира не его, пропала из его жизни на второй день после нашего разговора. Он снимал комнату у метро Речной вокзал.
Людмила Ивановна звонила раз в неделю. Сначала с угрозами, потом с упреками, потом с просьбами «войти в положение бедного мальчика». Я не отвечала.
Они действительно попытались оспорить договор. Их адвокат продержался ровно до первого судебного заседания, где судья посмотрела на документы и спросила: «На каком основании вы считаете договор недействительным?» Ответа не последовало. Иск отклонили.
Развод оформился через четыре месяца. Я перевела Олегу восемьсот двадцать тысяч компенсации. Он написал: «Спасибо. Прости меня».
Я ответила: «Не за что прощать. Ты получил ровно то, что заслужил по договору».
Квартиру я продала через полгода. Купила две однушки — одну сдавала, во второй жила сама. Оставшиеся деньги вложила в ремонт и начала откладывать на третью.
Спустя год случайно встретила Олега в супермаркете. Он шёл с полной тележкой «Дошираков» и замороженных пельменей. Увидел меня, резко развернулся и ушёл к другой кассе.
А ещё через полгода я познакомилась с Дмитрием. Хирург, сорок два года, в разводе, с сыном-студентом. Спокойный, ответственный, с грустными умными глазами.
На пятом свидании он сказал:
— Марина, у меня есть двушка в собственности и дача. При разводе всё осталось мне — бывшая получила компенсацию и купила своё жильё. Я хочу быть с тобой честным: если мы будем строить отношения, я предлагаю составить брачный договор. Чтобы мы оба были защищены.
Я засмеялась впервые за долгое время:
— Дима, я бы сама предложила это через пару месяцев.
Он улыбнулся:
— Поэтому мы и подходим друг другу.
Мы составили договор вместе, сидя за его кухонным столом с двумя чашками кофе и ноутбуком. Обсуждали каждый пункт. Спорили. Смеялись. Искали компромиссы.
— Здесь напишем, что моя дача остаётся моей? — спросил он.
— Да. А моя вторая квартира, которую я сдаю, остаётся моей.
— Если купим что-то вместе — делим поровну?
— Справедливо. Но только если вкладываем поровну. Если я внесу больше — хочу, чтобы это учитывалось.
— Согласен. И наоборот.
Нотариус, заверявшая наш договор, улыбнулась:
— Редко встречаю пары, которые так осознанно подходят к браку. Обычно все думают, что любовь решит всё.
— Любовь — это прекрасно, — сказала я. — Но документы — это спокойствие. Когда знаешь, что защищён законом, любить становится легче.
Дмитрий сжал мою руку:
— Я люблю тебя не потому, что нет договора. Я люблю тебя, несмотря на договор. А договор просто позволяет нам спать спокойно.
Прошло пять лет.
Олег написал мне в соцсетях. Одно сообщение.
«Марина, я понял, что ты была права. Я был идиотом. Не ждал, что моя глупость будет стоить так дорого. Я не прошу прощения — я его не заслуживаю. Просто хочу сказать: ты научила меня читать то, что подписываешь. Спасибо. И прости».
Я смотрела на экран минуты две. Потом набрала ответ:
«Олег, я давно не держу зла. Ты дал мне десять лет, семь из которых были счастливыми. Ты научил меня быть осторожной, но не циничной. Я благодарна за опыт. Желаю тебе найти того, кто будет тебя ценить. И научиться ценить себя».
Отправила. Заблокировала. Закрыла эту главу.
Вечером Дима пришёл с работы, обнял меня на кухне и сказал:
— Я тут подумал. Может, добавим в договор пункт про дачу? Хочу переоформить половину на тебя. Мы же вместе её ремонтировали, сад сажали.
Я обернулась:
— Дим, по договору дача твоя добрачная собственность.
— Знаю. Но ты вложила в неё душу и труд. Это справедливо.
Я поцеловала его:
— Хорошо. Но тогда и ты получаешь долю в моей второй квартире — мы же вместе делали в ней ремонт перед сдачей.
— Договорились.
Мы сидели на кухне, пили чай и обсуждали, к какому нотариусу поедем. И я подумала: вот она, настоящая любовь. Когда тебе не страшно делиться. Потому что ты знаешь — тебя не обманут.
Брачный договор лежал в нашем сейфе. Рядом с завещаниями, страховками и документами на имущество.
И это был не символ недоверия.
Это был символ уважения.
К себе. К партнёру. К будущему, которое мы строили вместе.