Утро в нашей квартире начинается не с кофе, а с тактического отступления. Моя жена, Элеонора, взяла манеру линять на работу в такую рань, когда даже петухи ещё видят третий сон и мечтают быть орлами. Она пытается исчезнуть по-тихому, в режиме «ниндзя», пока наши милые спиногрызы, наши цветы жизни и кактусы души, мирно сопят, повернувшись к стене своими ангельскими интерфейсами.
Я — Иннокентий, и моя профессия столь же загадочна, как и содержимое дамской сумочки. Я — саунд-дизайнер для артхаусной мультипликации. Я тот человек, который записывает звук шлепка майонеза об асфальт, чтобы озвучить шаги инопланетянина. Поэтому слух у меня — как у летучей мыши в консерватории.
Элеонора работает ведущим аналитиком тектонических настроений. Не спрашивайте. Просто знайте, что каждое утро она едет в телецентр, чтобы рассказать стране, почему земля дрожит, а цены на гречку — нет.
Сегодняшний побег был почти идеальным. Почти. На прощание, уже в дверях, Эле была вынуждена исполнить смертельный номер. Она негромко, но с акустическим эффектом разорвавшейся гранаты, роняет на пол папку с графиками сейсмоактивности Камчатки. Папка тяжёлая, звук сочный, глухой, с нотками обречённости.
В ту же секунду выясняется страшная правда: СПАТЬ в этом доме хочу я один. Все остальные члены экипажа мгновенно становятся свежи, бодры и полны решимости навести суету.
— ЖРАТЬ давай! — приветствуют меня дети, материализуясь на кухне.
Это Глеб и Василиса. Глебу семь, Василисе пять. Они смотрят на меня так, будто я — единственный буфет во вселенной, который зажал круассаны.
— Доброе утро, оглоеды, — зеваю я, почесывая живот. — Умерьте децибелы. Папа в режиме загрузки.
— Папа, ты лагаешь, — авторитетно заявляет Глеб, тыкая в меня пальцем. — Текстуры не прогрузились.
Я шлёпаю на кухню. Моя задача — найти в этом хаосе что-то съедобное, что не нужно готовить три часа. Овсянка? Слишком долго. Бутерброды? Хлеб вчера аннигилировался.
Включаю чайник. Он начинает выть, как реактивный самолет на форсаже. Глеб и Вася начинают танцевать вокруг стола боевой гопак голодных индейцев.
— ТИХО! — поднимаю я руку. — Ещё один звук выше порога болевого восприятия, и завтрак отменяется. Кто будет творог с вареньем?
— Фу, кринж, — морщится Вася. — Хочу хлопья!
— Хлопья — это просто засушенный картон, детка, — парирую я, доставая коробку. — Но раз клиент просит...
Пока они хрустят, я пытаюсь собрать свои мысли в кучу. В голове шумит, как в пустом ракушечнике. Но расслабляться НЕЛЬЗЯ. Впереди главное испытание утра.
Кружок юного волосоплетения.
Василисе надо придать товарный вид. Точнее, соорудить на её голове нечто, что отдалённо напоминает прическу, а не взрыв на макаронной фабрике. Количество хвостов, необходимых для счастья, рассчитывается по сложнейшей формуле Lg 2 / 100 (n+1), где n — число голов ребёнка. Голова у неё, к счастью, одна, но вертится она так, будто их там три, и каждая живёт своей жизнью.
— Иди сюда, чудище, — машу я расчёской, как дирижёрской палочкой.
Самое трудное — определиться с геолокацией будущей красоты.
— Поймайте девочку! — командую я сам себе.
Вася пытается слинять под стол. Я перехватываю её в полёте, используя приёмы айкидо для ленивых.
— Привяжите объект к чему-нибудь ровному и неподвижному! Лучше к себе! — продолжаю я внутренний монолог.
Зажимаю дочь между колен. Она ерзает, как уж на сковородке.
— Не вертись, а то уши пришью к затылку, — ласково угрожаю я. — Будешь аэродинамичная.
Теперь нужно мысленно расчертить её голову на параллели и меридианы. Представьте глобус, только покрытый спутанной соломой. Гринвич должен проходить через нос, экватор — где-то в районе ушей. Так. Найдите у девочки на голове северное полушарие. Желательно искать быстро, в темпе вальса, не то девочка заснёт, или начнёт капризничать, а вы тоже, скорей всего, впадёте в анабиоз.
Руки у меня, конечно, золотые, но растут из тазобедренного сустава, когда дело касается резинок. Я пытаюсь собрать этот пух в кучу.
— Ай! Ты мне мозг тянешь! — пищит Вася.
— У тебя там не мозг, а генератор случайных чисел, — бурчу я. — Терпи, казак, атаманом будешь.
В этот момент я понимаю, что резинки исчезли. Они всегда исчезают. У них есть портал в другое измерение, где они тусуются вместе со вторыми носками и пультами от телевизора.
— Отвяжите девочку и топайте за резинками, потому что вы их забыли! — командует мой внутренний голос.
Я отпускаю Васю. Она тут же телепортируется к телевизору. Там, на голубом экране, голова нашей мамы, безупречно уложенная и накрашенная, критически заявляет на всю страну:
— ...таким образом, тектонические плиты в районе Перу решили устроить вечеринку, что неминуемо скажется на урожае киноа. А нефть кто-то выпил, дамы и господа, весь запас просто испарился!
— Мама в телеке! — радуется Глеб, жуя ложку.
— А могла бы детей растить, — вздыхаю я, глядя на экранную Элеонору. Она там такая строгая, умная. А дома вчера искала телефон, разговаривая по нему же.
— Пап, а нефть вкусная? — спрашивает Вася, ощупывая свой хвост, который получился похожим на пальму после урагана.
— Как повезёт, — отвечаю я. — Так, банда! Хватит тупить в зомбоящик. У нас миссия. Нам нужно выдвигаться в школу и сад.
И тут начинается второй акт Марлезонского балета. Самое трудное, самое непостижимое и мистическое в воспитании детей — это не заплести косу и не сварить кашу без комков. Нет. Самое трудное — НАЙТИ пакет с физкультурой.
Глеб утверждает, что «в пределах жилища» есть такой мешок. Он синий, с нарисованным на боку черепом (потому что другой мы носить отказываемся), и в нём лежат кроссовки и трико.
— Где мешок, сын? — спрашиваю я тоном следователя НКВД.
— Ну... он был где-то, — неопределённо машет рукой Глеб. — Вроде бы в моей комнате. Или в коридоре. Или его похитили инопланетяне.
Я поделил квартиру на секторы. Я ходил по ней цепью, как прочёсывают лес волонтёры. Я заглядывал под диваны, где обитают пылевые кролики размером с небольшую собаку. Я сканировал пространство своим профессиональным взглядом.
— Может, он на балконе? — предполагает Вася, надевая колготки на голову.
— Сними это немедленно, это не шапка мономаха! — рычу я. — Какой балкон? Там минус двести по Кельвину!
Поиски продолжаются. Я залезаю в шкаф в прихожей. Там темно и пахнет прошлым. Моя рука натыкается на что-то твёрдое и кожаное. Вытаскиваю на свет божий.
Старые мои туфли. Коричневые, с длинными носами, фирма «Крокодил Данди». Удобные, как кандалы каторжника. Я в деталях помню, как в 2001-м, ещё будучи молодым и полным надежд студентом, вынес их на помойку. Я торжественно положил их возле бака, попрощался и ушёл в новую жизнь.
И вот они вернулись.
Они стоят передо мной, нагло блестя потрескавшимся лаком, и словно говорят: «Ну что, хозяин? Думал, избавился? ХРЕН ТЕБЕ».
Надо как-то использовать это их мистическое умение возвращаться с того света. Это же готовый сюжет для хоррора или бизнес-стартап по доставке.
— Завтра вложу в них бумажный оторвыш с вопросами о грядущем и снова выброшу, — бормочу я, разглядывая этот музейный экспонат.
— Пап, ты с ботинками разговариваешь? — подозрительно косится Глеб. — Тебе к доктору надо.
— Мне надо к морю и коктейль с зонтиком, — огрызаюсь я. — А тебе надо найти форму! Иначе...
И тут лицо Глеба бледнеет. В его глазах появляется такой первобытный ужас, какой бывает у человека, увидевшего Ктулху в собственной ванной.
— Иначе Людмила Прокофьевна... — шепчет он.
Физкультуру у них в школе преподаёт опасный монстр. Дети утверждают, это людоед-мужчина, замаскированный под женщину. Зовут этот субъект, по какой-то иронии судьбы, Людмила Прокофьевна. Но в сознании детей сей гендерный казус ничего не меняет. Язык не поворачивается назвать ЭТО в женском роде.
Они так и говорят: «Людмила Прокофьевна пришёл». Или: «Людмила Прокофьевна свистел так, что у воробьёв инфаркт случился».
— Если я не найду кулёк с формой, этот Людмила Прокофьевна меня съест, — трагическим шёпотом сообщает сын. — Он любит детей с солью. Без кроссовок я для него — просто мягкая закуска.
— Не боись, — я хлопаю его по плечу. — Мы не дадим тебя на съедение. Мы — команда! Мы — спецназ по поиску потерянных вещей!
Я снова ныряю в недра квартиры. Под кроватью Глеба я нахожу:
1. Засохший кусок пиццы (возраст неопределён, возможно, мезозой).
2. Деталь от лего, на которую я наступил на прошлой неделе и проклял всё на свете.
3. Кота. Наш сфинкс Рамзес смотрит на меня с презрением, всем своим видом показывая: «Убирайтесь из моих покоев, плебеи».
Мешка НЕТ.
Времени остаётся пять минут до выхода. Напряжение растёт. Воздух наэлектризован так, что можно заряжать телефоны. Вася уже обута, но, по традиции, левый ботинок на правой ноге.
— Глеб! — взываю я к небесам. — Вспоминай! Где ты его видел последний раз?
— Когда мы шли с тренировки... — Глеб мучительно морщит лоб. — Я хотел пить. И зашёл на кухню...
Я срываюсь с места. Влетаю на кухню. Открываю холодильник.
И вот он.
Синий мешок с черепом лежит на средней полке, уютно устроившись между кастрюлей с борщом и банкой маринованных огурцов. Он холодный, запотевший и гордый.
— НАШЁЛ! — ору я так, что Рамзес под кроватью, наверное, поседел бы, если бы у него была шерсть. — Какого лешего он в холодильнике?!
— Ой, — говорит Глеб, заглядывая в кухню. — Я, наверное, хотел, чтобы кроссовки освежились. Ну, чтобы не пахли...
Я смотрю на него. В груди поднимается волна праведного негодования, но тут же разбивается о его невинные голубые глаза. «Освежились». Гений, блин.
— Ладно, мороженные кеды — это новый тренд, — выдыхаю я. — Бери свой айсберг и погнали.
Мы вываливаемся в подъезд. Я нагружен рюкзаками, сменкой, самокатом Василисы и, кажется, чувством собственного достоинства, которое волочится где-то сзади по ступенькам.
— Лифт не работает! — радостно сообщает соседка баба Нюра, выглядывая в щёлочку.
— СПАСИБО, добрая женщина! — кричу я. — Физкультура начинается прямо здесь!
Мы спускаемся пешком с восьмого этажа. Глеб скачет через две ступеньки, рискуя свернуть шею, но спасаясь от призрака Людмилы Прокофьевны. Вася считает ступеньки, сбивается на тринадцатой и начинает заново.
На улице свежо. Город шумит, машины гудят, люди бегут, уткнувшись в телефоны. А мы идём. Моя банда.
Я смотрю на их макушки. У Васи хвост всё-таки съехал набок, и теперь она похожа на лихого пирата. Глеб прижимает к груди ледяной мешок с формой, как величайшее сокровище нации.
В этот момент телефон дзинькает. Сообщение от Элеоноры:
«Забыла сказать, я забрала ключи от машины. Надеюсь, вы доберётесь на метро? Целую, люблю, нефть нашлась, она была под ковром».
Я останавливаюсь. Смотрю на сообщение. Смотрю на детей.
— Пап, чего встал? — спрашивает Глеб. — Опоздаем же! Людмила Прокофьевна уже точит клыки!
— Ничего, боец, — улыбаюсь я. — Планы меняются. Сегодня у нас марш-бросок. Ключи у мамы, так что поедем на «сосиске».
— На автобусе?! — восторженно визжит Вася. Она обожает автобусы, потому что там можно смотреть на людей сверху вниз.
Мы бежим к остановке. Мои старые туфли, которые я так и не успел выбросить, а просто пнул в угол, остались дома. Но мне кажется, я слышу их ехидный смех даже здесь.
На всякий случай, все прощайте. Если Людмила Прокофьевна всё-таки существует и он голоден — считайте меня саунд-дизайнером-героем.
Мы заскакиваем в автобус в последнюю секунду. Двери с шипением закрываются, отсекая нас от уличной суеты.
— Успели! — выдыхает Глеб, прижимая холодный мешок к щеке. — Кайф.
Я смотрю на них и понимаю: несмотря на ранний подъем, на поиски носков в параллельных вселенных, на жуткие сказки про физруков и потерянные ключи... я счастлив.
Может, завтра я и напишу письмо Наполеону, вложу его в те старые башмаки и отправлю в мусоропровод. Пусть император почитает, как мы тут воюем за резинки для волос и ледяные кеды. Ему, со всеми его Аустерлицами, такое и не снилось.
— Пап, — дёргает меня за рукав Вася. — А когда мама придёт, мы скажем ей, что нефть невкусная?
— Обязательно, — киваю я. — Это будет наш с тобой секрет.
Автобус катит по проспекту, унося нас навстречу новому дню, полному звуков, хаоса и любви. И пусть весь мир подождёт, пока мы разморозим кроссовки.
Авторские рассказы Елены Стриж ©