Поминальный обед закончился, и в квартире повисла та тягостная тишина, которая наступает, когда за последним гостем щелкает замок. Пахло воском, ладаном и тяжелым духом «Корвалола». Марина стояла у раковины, смывая жир с тарелок, и прислушивалась к бубнежу телевизора в гостиной. Там, на диване, восседала Элеонора Витальевна. Теперь уже вдова.
Марина ожидала слез или театральной скорби. Все-таки Виктор Иванович прожил с этой женщиной сорок два года. Но свекровь была суха, собранна и смотрела перед собой с каким-то расчетливым прищуром.
Муж Марины, Сергей, сидел рядом с матерью. В свои сорок он выглядел потерянным подростком, готовым на все, лишь бы «мамочка не расстраивалась».
Марина вытерла руки и вошла в комнату. Ей хотелось только одного: лечь и закрыть глаза. Последний месяц в хосписе вымотал ее до предела. Именно она, а не родной сын и не жена, дежурила у койки Виктора Ивановича.
— Марина, присядь, — голос свекрови прозвучал жестко, без старческой дрожи. — Разговор есть. О будущем.
Марина опустилась в кресло напротив.
— Мы с Сережей обсудили, — начала Элеонора Витальевна, поправляя черную повязку на голове. — Отца не вернуть. А живым надо думать о комфорте.
— К чему вы ведете?
— Я осталась одна в трехкомнатной квартире. Коммуналка растет, пенсия не резиновая. Мне одной там тяжело. А у вас — двушка, и район так себе, окраина.
— И?
— И я решила, что нам нужно съехаться. Мою квартиру в центре и вашу продадим. Купим большой загородный дом. Я всегда хотела зимний сад. Будем жить одной дружной семьей.
Марина перевела взгляд на мужа. Сергей старательно разглядывал свои ботинки.
— Элеонора Витальевна, — Марина говорила тихо, но твердо. — Вы, кажется, путаете. Эта квартира — моя добрачная собственность. Я купила ее сама, выплатила ипотеку еще до свадьбы. Это мой дом. И никаких колхозов, продаж или переездов не будет.
Свекровь поджала губы, ее лицо окаменело.
— Вот, значит, какая благодарность? Как за отцом ухаживать — так ты лисой стлалась, в доверие втиралась, а как матери помочь — сразу «мое»? Сережа, ты слышишь? Твоя жена оставляет мать в одиночестве!
— Мам, ну не нагнетай... — пробормотал Сергей. — Марин, может, обсудим? Маме тяжело одной.
— Сергей, у твоей мамы элитная недвижимость. Если ей тяжело — пусть наймет помощницу или разменяет на жилье поменьше с доплатой. Или переезжай к ней сам, раз так переживаешь.
— Хамка! — рявкнула Элеонора Витальевна, отбросив маску приличия. — Змею пригрели! Семья должна быть вместе! Это твой долг!
Разговор перешел в перепалку, но Марина стояла на своем. Свекровь ушла, громко хлопнув дверью и пообещав, что «найдет управу».
Следующие две недели в доме царил холод. Сергей спал в гостиной, демонстративно вздыхал и разговаривал сквозь зубы.
— Ты рушишь семью, — твердил он за ужином. — Мать звонит, жалуется на давление. Она считает, что ты специально ее изводишь, чтобы прибрать к рукам наследство отца.
— Какое наследство, Сережа? — устало спросила Марина. — У Виктора Ивановича из личного была только старая «Нива» и гараж. Квартира и дача записаны на мать. Что я могла хотеть?
— Не знаю. Мама говорит, ты хитрая. Если ты не пойдешь на уступки, я не знаю, как мы будем жить.
Марина смотрела на мужа и видела перед собой чужого человека. Десять лет брака. Казалось, жили нормально. А теперь, стоило случиться беде, с него слетела вся шелуха. Ей было обидно за Виктора Ивановича. Он был единственным в той семье, кто относился к ней по-людски, называл «дочкой» и защищал от нападок жены.
Через три недели Марине позвонил нотариус.
— Марина Алексеевна? Завтра в десять утра жду вас у себя. Речь идет о воле покойного Виктора Ивановича Соколова.
— Но там наследники — жена и сын.
— Ваше присутствие обязательно.
Вечером она сказала мужу о звонке. Сергей оживился:
— Вот видишь! Мама была права! Отец наверняка оставил какой-то счет. Будет справедливо, если ты отдашь эти деньги маме.
Марина промолчала.
У нотариуса собрались все. Элеонора Витальевна сидела с видом оскорбленной королевы. Сергей нервно теребил ключи от машины. Нотариус, пожилой мужчина в строгом костюме, разложил бумаги.
— Виктор Иванович оставил завещание и ряд распоряжений, — начал он.
Элеонора Витальевна подалась вперед.
— Долю в дачном участке и гараж я завещаю сыну, Сергею Викторовичу Соколову. Автомобиль «Нива» подлежит продаже, средства разделить поровну между сыном и супругой.
Сергей скривился. Старый хлам ему был не нужен.
— А теперь касательно недвижимости, — нотариус достал отдельную папку. — Четыре года назад Виктор Иванович продал дом в деревне, доставшийся ему от родителей по наследству еще до брака. Это имущество не является совместно нажитым. На вырученные деньги он приобрел квартиру в новостройке на улице Лесной. Данная квартира также является его личной собственностью.
— Какую еще квартиру?! — выкрикнула Элеонора Витальевна. — Он сказал, что деньги вложил в ремонт дачи!
— Виктор Иванович завещал эту квартиру Марине Алексеевне Соколовой. Вот завещание, заверенное четыре года назад.
В кабинете повисла тяжелая тишина.
— Этого не может быть... — прошипела свекровь. — На Лесной? Это же огромные деньги! Это наши семейные средства! Я оспорю!
— Нет, — спокойно возразил нотариус. — Деньги имели целевое происхождение — наследство от родителей вашего мужа, полученное им до брака. Это личная собственность, которой он распорядился по своему усмотрению. Юридически всё безупречно.
Сергей сидел с открытым ртом, переводя взгляд с матери на жену.
— Марин, ты знала?
— Нет.
— И последнее, — нотариус протянул Марине конверт. — Личное письмо.
Пока свекровь хваталась за сердце и требовала воды, Марина вскрыла конверт. Знакомый почерк, сильный нажим. Она начала читать — и пальцы, державшие лист, задрожали.
«Здравствуй, дочка.
Если ты читаешь это, меня уже нет. Не отказывайся от квартиры. Это подушка безопасности, которую я готовил для тебя.
Прости меня, старого труса, что молчал. Я видел, как ты стараешься. Как тянешь на себе быт, работу и моего сына. Ты не заслуживаешь той лжи, в которой живешь.
Мой сын Сергей недостоин тебя. Восемь лет назад у него началась связь с женщиной по имени Оксана. У них родился сын. Мой внук, которого я так и не увидел.
Самое страшное не это. Элеонора, моя жена, знает об этом с самого начала. Она покрывала его. Ездила к ним, нянчила мальчика, а тебе улыбалась в глаза. Они считали тебя удобным вариантом, который обеспечивает комфорт, пока Сережа играет в любовь на стороне.
Я узнал случайно пять лет назад. Нашел в телефоне Элеоноры фотографию — она с младенцем на руках. Когда я потребовал объяснений, она сказала мне правду и добавила: "Если расскажешь Марине, я уйду и заберу всё". Я испугался скандала. Испугался, что ты уйдешь в никуда, без гроша. Поэтому я молчал и копил. Три года собирал, еще год оформлял документы.
Помнишь, как в прошлом году я попросил тебя привезти мне документы к нотариусу? Ты думала, это по даче. На самом деле я подписывал завещание на твое имя.
Я хотел сказать тебе правду много раз. Особенно в последний месяц, когда ты сидела рядом, читала мне книги, держала за руку. Но я не смог. Мне было стыдно. Стыдно, что вырастил такого сына. Стыдно, что прожил сорок два года с женщиной, способной на такое предательство. Стыдно, что я такой же предатель — ведь я молчал.
Уходи, дочка. Беги от них. Живи счастливо. Ты заслужила это.
Папа Витя».
Марина перечитала одну строчку: «Она покрывала его. Ездила к ним, нянчила мальчика». Перечитала еще раз. И еще. Буквы расплывались.
В голове всплывали картинки. Сергей, возвращающийся поздно с работы: «Задержали на совещании». Элеонора Витальевна, отменяющая воскресные обеды: «Плохо себя чувствую, полежу дома». Сергей, раздраженный после ее вопросов о детях: «Хватит давить! Когда будет — тогда будет!»
Восемь лет. Восемь лет она жила в этой лжи, как дура, которая ничего не видит.
Горло сдавило, дыхание перехватило. Но слез не было. Внутри разливалась ледяная пустота.
Она подняла глаза. Элеонора Витальевна смотрела на конверт с нескрываемым ужасом. Она поняла.
— Что там? — сипло спросил Сергей.
Марина медленно сложила письмо и убрала в сумку.
— Там правда, Сережа. Про Оксану. И про твоего восьмилетнего сына.
Лицо Сергея стало серым.
— Ты... ты врешь... Это бред умирающего человека...
— Отец написал всё. Где они живут, как зовут ребенка. И что твоя мать знала с самого начала. Ездила нянчиться с внуком, пока я работала на вас обоих.
Она посмотрела на свекровь. Та сжалась в кресле.
— Как вы могли? — тихо спросила Марина. — Я к вам в больницу ездила, лекарства покупала, у постели свёкра дежурила... А вы что делали? Качали на руках другого внука? Рассказывали ему сказки?
— Он мой родной внук! — вдруг огрызнулась Элеонора Витальевна, теряя самообладание. — Кровь моя! А у тебя за десять лет — никого! Что я должна была делать? Сереже нужен был наследник!
— Замолчи, мама! — крикнул Сергей.
— Нет, пусть говорит, — Марина встала. — Значит, дело во мне? Может, в том, что твой сын жил на две семьи и сил ни на что не оставалось?
Она взяла документы со стола.
— Спасибо, Виктор Иванович. Я принимаю наследство.
Марина вышла на улицу. Солнце светило ярко, до рези в глазах. Странно, но боли не было. Только отвращение. Будто она жила в доме, стены которого оказались гнилыми, а пол — прогнившим, готовым провалиться в любой момент.
Дома она действовала четко. Достала чемодан Сергея и начала складывать его вещи. Движения были точными, без суеты. Как будто она делала это не в первый раз.
Сергей ворвался через час.
— Марин, давай поговорим! Это ошибка! Отец был болен, его накачивали лекарствами! Может, он что-то перепутал!
— У твоего сына восемь лет. Это не перепутаешь.
— Я не мог сказать! Я боялся тебя потерять! Я люблю тебя! А там... просто случилось... Ты же сама виновата! Вечно на работе, вечно уставшая, холодная! А мне внимание нужно было!
— Внимание? — Марина закрыла чемодан. — Иди за вниманием туда, где тебе его давали восемь лет. Забирай вещи и уходи.
— Мне некуда идти! У Оксаны однушка, там ее мать живет! К маме? Ты же знаешь, она меня задушит после этого!
— У тебя есть гараж. Отец о тебе позаботился.
— Ты не посмеешь выгнать меня! Я отсужу половину твоей квартиры!
Марина подошла к нему вплотную.
— Только попробуй. Эта квартира — мое добрачное имущество. А новая — завещана лично мне. Ты получишь ровно ноль. Более того, я найму адвоката. Я докажу, что содержала семью, пока ты тратил наши общие деньги на любовницу и внебрачного ребенка. Хочешь, чтобы об этом узнали на твоей работе? Хочешь судиться?
Он посмотрел в ее глаза и понял: она не шутит. Перед ним стояла чужая, жесткая женщина.
Сергей схватил чемодан и вышел, хлопнув дверью.
Марина закрыла засов. Подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. Только сейчас ее начало трясти. Руки дрожали, колени подгибались.
Она разрешила себе одну минуту слабости. Ровно одну.
Потом выпрямилась, налила стакан воды и выпила медленно, маленькими глотками.
Плакать она будет потом. Когда останется совсем одна. Когда никто не увидит.
Прошло девять месяцев.
Марина переехала в квартиру на Лесной. Просторная, светлая, с большими окнами — она стала для нее убежищем. Свою добрачную квартиру Марина сдала. Деньги шли в копилку на будущее.
Развод прошел быстро. Сергей даже не пытался требовать свою долю — адвокат объяснил ему бесперспективность затеи.
Марина устроилась на новую работу. Нашла психотерапевта. Начала ходить в бассейн по вечерам.
Жизнь налаживалась. Медленно, но верно.
Однажды, возвращаясь из магазина, она увидела у подъезда знакомую фигуру. Элеонора Витальевна сильно сдала за эти месяцы. Осунулась, похудела, дорогой плащ висел мешком. Волосы, раньше аккуратно уложенные, теперь торчали седыми прядями.
В руках она держала старую фотографию в рамке. Марина узнала ее — Виктор Иванович на рыбалке, улыбается в камеру.
— Марина... — окликнула свекровь.
Марина остановилась в нескольких шагах.
— Что вам нужно?
— Я... я хотела поговорить. — Голос был тихим, просящим. Совсем не таким, каким Марина его помнила. — Сережа... он совсем опустился. Пьет каждый день. Оксана выгнала его, когда узнала, что денег больше нет. Он живет у меня. Это невыносимо. Он кричит, обвиняет меня, говорит, что я все разрушила...
Элеонора Витальевна вытерла глаза платком.
— Денег почти не осталось. Лекарства такие дорогие... Я хотела спросить... может быть, ты... по-человечески... Мы ведь столько лет...
Марина смотрела на нее и чувствовала пустоту. Ни злости, ни жалости. Эта женщина превратилась для нее в пустое место.
Потом внутри что-то дрогнуло. Мелькнула мысль: «Витя бы помог. Он был добрым». Но следом пришла другая: «Витя молчал восемь лет. Из-за доброты? Или из-за слабости?»
Марина вспомнила больничную палату. Виктор Иванович смотрел на нее, открывал рот, хотел что-то сказать — и молчал. Снова и снова.
Она вспомнила фразу из письма: «Прости меня, старого труса».
Нет. Она не будет как он. Она не будет молчать из страха или жалости.
— Элеонора Витальевна, — Марина говорила спокойно, без эмоций. — У вас есть трехкомнатная квартира в центре. Разменяйте ее на две однушки. Разъезжайтесь с сыном. Это решит ваши проблемы.
— Но это же наш семейный дом! Витя там прожил столько лет!
— Витя завещал мне квартиру, а не вам. Он сделал выбор. Теперь вы делаете свой.
— Ты жестокая! — голос свекрови сорвался на визг. — Бессердечная! Я прокляну тебя! Будь ты...
— Прощайте, — Марина обошла ее и вошла в подъезд.
В лифте она прислонилась к зеркалу и закрыла глаза. Руки снова дрожали.
«Я поступила правильно, — повторяла она про себя. — Правильно».
Дома Марина прошла в комнату, где на полке стояла фотография Виктора Ивановича. Он улыбался с удочкой в руках, как всегда.
— Я не знаю, простила ли я вас, папа, — сказала она тихо. — Вы молчали, когда надо было говорить. Вы дали мне квартиру, но не дали правды вовремя. Восемь лет, папа. Восемь лет моей жизни.
Она помолчала.
— Но спасибо. За то, что хоть так обо мне позаботились.
Марина отошла от фотографии.
Через час должен был прийти Игорь. Коллега, с которым она подружилась полгода назад. Спокойный, надежный человек. Он знал всю ее историю — она рассказала сразу, не скрывая. Игорь выслушал и сказал просто: «Ты молодец, что ушла. Теперь у тебя всё впереди».
Марина посмотрела в зеркало. Оттуда на нее смотрела женщина с усталыми, но живыми глазами. Женщина, которая прошла через предательство, через боль, через унижение — и выстояла.
Завещание свёкра оказалось не просто бумагой на квадратные метры. Это был билет в новую жизнь. Жизнь, где она сама решает, кого впускать, а кого — нет.
И Марина крепко держалась за этот билет.
Юлия Вернер ©