Виктория Олеговна сидела в моем кресле так, словно это был трон, а она — императрица, сошедшая к подданным с высочайшим указом. Она медленно помешивала ложечкой чай в фарфоровой чашке — моей, подаренной мамой, — и этот звонкий, ритмичный звук начинал действовать мне на нервы, как метроном, отсчитывающий время до взрыва.
— Оля, деточка, ну что ты молчишь? — свекровь приподняла бровь, идеально подведенную карандашом. — Я говорю вещи очевидные. Разумные.
Я стояла у окна, скручивая кухонное полотенце в тугой жгут, чувствуя, как грубая вафельная ткань натирает ладони. Влад, мой муж, сидел на диване, опустив голову в ладони. Он молчал. И это молчание ранило сильнее, чем слова его матери.
— Ты должна понять ситуацию. Саше нужна трёшка, а вам двоим и в его квартире будет просторно, — заявила свекровь, сделав глоток чая. — Вы всё равно с Владом пока без детей, а у Саши со Светочкой уже есть ребенок. Ему нужно пространство для развития. А у вас тут… слишком тихо.
Я почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком. Эта квартира не досталась нам с неба. Десять лет мы с Владом жили в режиме жесткой экономии. Мы отказывали себе в отпусках, я три года носила одни и те же сапоги, Влад брал подработки по выходным, возвращаясь домой серым от усталости. Каждый метр здесь был оплачен нашим здоровьем.
И теперь является Виктория Олеговна и предлагает… нет, требует, чтобы мы поменялись жильем с её младшим сыном.
— Виктория Олеговна, — я старалась говорить ровно, глядя ей прямо в глаза. — Вы, наверное, шутите? Это наша собственность. Мы платили ипотеку. А у Саши есть своя квартира. Студия в тридцать два квадрата. Которую, кстати, помог купить Влад.
Свекровь поморщилась и со стуком поставила чашку на блюдце.
— Опять ты считаешь! «Влад помог», «Влад купил»… Влад — старший брат! Это его обязанность. Сашенька — натура творческая, ему трудно в этом жестком мире. А Влад у нас пробивной.
Я посмотрела на мужа. «Пробивной». Я помнила, чего стоила эта пробивная сила, когда у Влада в тридцать пять начались проблемы с давлением от переутомления. Сашенька в это время «искал себя» на юге, тратя деньги, которые Влад высылал матери.
— Мама, — наконец подал голос Влад. Он поднял голову, и я увидела в его глазах тяжелую усталость. — Мы не будем меняться. Это бред. Саша взрослый мужчина, ему тридцать два года. Пусть берет ипотеку, расширяется. Я помогу с первым взносом, если нужно, но отдавать свой дом я не буду.
Виктория Олеговна всплеснула руками.
— Поможет он! Да у Саши сейчас сложный период, его сократили. Несправедливо, подсидели! А Светочка в декрете. Как они ипотеку потянут? Ты хочешь, чтобы твой племянник рос в тесноте? Влад, ты стал черствым… Это всё её влияние!
Она указала на меня пальцем с крупным перстнем.
— Оля настроила тебя против семьи! Раньше ты понимал, что родная кровь — это главное. А теперь вы сидите тут в своих ста метрах, а брат ютится в тридцати двух квадратах с младенцем!
— Это нормальное жилье для старта, мама, — тихо поправил Влад. — Мы с Олей начинали в съемной комнате.
Разговор шел по кругу. Аргументы у Виктории Олеговны были неизменны: Саша — несчастный, которому все должны, Влад — сильный, который всем обязан.
В тот вечер она ушла, не попрощавшись. В прихожей еще долго висел тяжелый запах её сладких духов.
— Оль, прости, — Влад подошел ко мне. — Я не знал, что она начнет этот разговор.
— Она не успокоится, Влад. Сейчас начнется давление на жалость.
— Я не отдам квартиру, — твердо сказал он.
Но жизнь показала, что одной твердости мало.
Наступление продолжилось через неделю. В воскресенье раздался звонок в дверь. На пороге стояли Саша и Светочка с ребенком. Саша держал в руках торт в пластиковой коробке, но вид у него был странно возбужденный.
— Привет, родственники! — он шагнул в прихожую. — Мы тут мимо проезжали, решили заскочить. Мама сказала, вы не против обсудить детали.
— Какие детали? — Влад напрягся.
— Ну, переезда, — Саша улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — Мы тут прикинули… У нас диван угловой, боимся, не так встанет. Света хотела посмотреть планировку.
Светочка, миниатюрная блондинка с младенцем на руках, робко заглянула в комнату.
— Саш, а где детская будет? — спросила она тихо, качая малыша. — Виктория Олеговна говорила, комнат три, можно и обои сменить… А давай с совами? Игорьку понравится, когда подрастет.
Я услышала в её голосе не наглость, а надежду. Она действительно верила, что всё решено. Мне стало почти жаль её — она-то не виновата, что Виктория Олеговна плетет интриги.
— Светочка, — сказала я мягко. — Никто не переезжает. Никаких деталей нет. Виктория Олеговна вам соврала.
Светочка замерла. Саша удивленно округлил глаза.
— Что? В смысле соврала? Влад, мама сказала, вы согласны. Типа, вы переезжаете в нашу, а мы сюда. Мы уже и мебельщика договорились позвать, замеры снять...
— Влад! — голос Светочки дрогнул. — Это правда? Но мы уже… мы уже планы строили. Я родителям сказала, что переезжаем…
— Она нормальная, — Влад встал рядом со мной. — А вот мама вам соврала. Мы не соглашались ни на какой обмен. И никогда не согласимся.
Саша растерялся, потом в его глазах появилась злость.
— Влад, ну реально, нам тесно! Малой растет, коляска в прихожей не помещается, игрушки повсюду… Тебе что, жалко? Я твой брат!
— Жалко, Саша, — отрезал Влад. — Мне жалко своего труда. Восемьсот тысяч на твой первый взнос, четыреста на учёбу, которую ты бросил. Не говоря про всё остальное. Иди работай.
— Я работаю! — обиделся брат. — Просто сейчас кризис…
— Кризис у тебя в голове. Уходи.
Провожать их пришлось долго. Светочка плакала, обвиняя нас в чёрствости, Саша пытался давить на братскую солидарность. Когда дверь за ними закрылась, Владу пришло сообщение от матери: «Ты мне больше не сын. Променять брата на метры! Будьте вы прокляты!».
Влад молча удалил сообщение и выключил телефон.
— Прорвемся? — спросил он, глядя на меня виновато.
— Прорвемся.
Прошел месяц. Мы жили спокойно, наслаждаясь тишиной. Но однажды вечером Влад вернулся с работы мрачнее тучи.
— Саша вляпался. По-крупному.
Оказалось, наш «ранимый» Сашенька, уверенный, что переезд в трёшку — дело решенное, взял несколько крупных потребительских кредитов. Почти два миллиона. Деньги он вложил в сомнительный инвестиционный проект, обещавший двести процентов прибыли за месяц. Он хотел купить новую машину и мебель для «новой» квартиры, чтобы въехать туда победителем и утереть нос старшему брату.
Проект лопнул. Денег нет. Платить по кредитам нечем. Банки пошли в суд, начали арест имущества. Чтобы спасти хоть студию, пришлось срочно искать деньги.
— Теперь они на грани, — сказал Влад. — Светочка с ребенком уехала к родителям в область. Она не выдержала. А Саша пришел к маме с долгами.
— И мама требует, чтобы ты заплатил?
Влад горько усмехнулся.
— Она говорит, что это моя вина. Если бы я сразу отдал квартиру, Саше не пришлось бы рисковать ради «улучшения условий». Логика железная, правда?
На следующий день Виктория Олеговна пришла ко мне на работу. Охрана не пустила её дальше турникетов, и она устроила скандал в холле бизнес-центра. Мне пришлось спуститься.
— Полюбуйся! — начала она кричать, едва увидев меня. — Моего сына разоряют! Это ты виновата! Твоя жадность!
Вокруг начали оборачиваться люди. Я видела, как кто-то из коллег остановился у лифта, наблюдая за сценой. Кто-то доставал телефон. Мне было неловко и стыдно, но я понимала — стыдно должно быть не мне.
— Виктория Олеговна, говорите тише, пожалуйста, — попросила я, стараясь сохранять спокойствие.
— Не буду я тише! Пусть все знают, какая ты! У твоего мужа деньги есть, а брат на улице остается! Дай денег! Закрой кредиты! Это два миллиона, для вас не сумма!
— Это огромная сумма, — сказала я твердо. — Два миллиона — это три года наших досрочных платежей по ипотеке. И мы не дадим ни копейки. Это цена вашей слепой любви. Вы внушили Саше, что Влад — вечный донор. А теперь донор отказал.
— Влад не позволит брату пропасть!
— Влад любит брата. Поэтому он больше не будет спонсировать его безответственность. Саша взрослый. Пусть продает что есть, пусть идет работать. Это его ошибки, не наши.
Охрана вежливо, но настойчиво попросила её покинуть здание. Она уходила, выкрикивая проклятия. Я поднялась обратно в офис, где меня ждал неловкий разговор с руководителем отдела — пришлось объяснять ситуацию.
Вечером дома состоялся тяжелый разговор.
— Мама продает дачу, — сказал Влад, глядя в темное окно. — Чтобы закрыть хотя бы часть долгов. Банки согласились на реструктуризацию, если внести крупную сумму.
— Это её выбор.
— Знаю. Но она жила этой дачей. Розы, грядки… Теперь у неё ничего не останется.
Я подошла к нему, положила руку на плечо.
— Влад, если ты сейчас вмешаешься, это никогда не кончится. Ты уже столько раз спасал его.
Он помолчал, потом вдруг спросил:
— А может, всё-таки помочь? Ну хотя бы часть? Может, я правда черствый?
Я почувствовала, как сердце сжалось. Вот оно — то самое чувство вины, которое Виктория Олеговна так умело выращивала в своем старшем сыне.
— Ты не черствый, — сказала я. — Ты устал. И это нормально. Ты имеешь право устать.
Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах боль.
— Она даже не спросила, как я. У меня на работе проверка, я не сплю третьи сутки. Голова раскалывается. А она только про Сашу… Только про Сашу всегда было. Всё. Я устал быть ресурсом.
— Тогда не будь им больше.
Он кивнул.
— Хорошо. Пусть разбираются сами.
Прошел год.
Жизнь расставила всё по местам. Продажа дачи закрыла примерно половину долгов. Остальное Саша постепенно выплачивал сам — студию удалось отстоять, но жить в ней стало невозможно от напряжения. Светочка так и не вернулась, подала на развод. Она устала от вечных долгов и обещаний.
Саша теперь жил с мамой. В той самой двухкомнатной квартире, где вырос. И жизнь там была далека от идеала. Виктория Олеговна, лишившись дачи и финансовой помощи от старшего сына, начала воспитывать младшего. Теперь «бедный Сашенька» был виноват во всём: и в потере дачи, и в разводе, и в том, что у неё больше нет привычного комфорта.
Влад не общался с ними. Только раз в несколько месяцев отправлял сухое сообщение с поздравлением. Ему было тяжело, но я видела, как он изменился. Исчезло вечное напряжение, ожидание звонка с требованием денег или помощи. Мы наконец-то съездили в горы, где телефоны не ловили сеть, и просто гуляли, держась за руки.
Однажды вечером мы выходили из супермаркета с полными пакетами и увидели Сашу. Он был в униформе службы доставки, с огромным желтым коробом за спиной. Выглядел он похудевшим и каким-то потухшим, но не жалким — скорее просто уставшим.
Он заметил нас, хотел свернуть, но передумал.
— Привет, — буркнул он.
— Здравствуй, — спокойно ответил Влад.
— Как вы? Живете? — в голосе не было злости, только усталость.
— Работаем, — ответил Влад. — А ты как?
Саша поправил лямку тяжелого рюкзака.
— Да как… Кручусь. Мать поедом ест. Говорит, я ей жизнь сломал. Светка алименты требует. Долги ещё висят…
Он замялся, глядя на пакеты в руках Влада, потом на его лицо.
— Слушай, Влад… Помнишь, мы в детстве делили шоколадку? Ты мне всегда большую половину давал.
— Помню. Ты её съедал за пять минут и просил ещё мою.
Саша попытался улыбнуться, но получилось криво.
— Да... Так может, в последний раз? Пару тысяч займи? До аванса. Реально совсем туго.
Влад посмотрел на брата. В этом взгляде не было ни презрения, ни злорадства. Только отстраненность, как будто перед ним был просто случайный знакомый из прошлого.
— Нет, Саш. Не займу. Я больше не играю в эти игры.
— Понятно, — Саша кивнул. — Ну ты и… Ладно. Бывайте.
Он махнул рукой и побрел к велосипеду, пристегнутому у входа. Мы смотрели ему вслед.
— Тебе его жалко? — спросила я, когда мы сели в машину.
Влад долго молчал, глядя на мигающий поворотник впередиидущей машины.
— Жалко, — наконец сказал он. — Но это не я его туда загнал. И не я могу оттуда вытащить. Он сам должен.
— И что теперь?
— Теперь я буду жить. Наконец-то просто жить.
Мы поехали домой. Впереди был тихий вечер в нашей квартире, где больше не было места чужим амбициям и чувству вины, которое навязывали нам годами.
Юлия Вернер ©