Звонок в дверь прозвучал настойчиво, требовательно, с той особой интонацией, которую Тамара Павловна узнавала безошибочно. Так звонят люди, уверенные, что им должны открыть немедленно, даже если на часах полночь. Она отложила вязание, тяжело вздохнула и пошла в прихожую. Сердце предательски екнуло, но разум оставался холодным. Она знала, кто там.
На пороге стоял Илья. Тридцать шесть лет, щетина, модное пальто нараспашку, а в глазах — вселенская обида. Рядом сиротливо жался к ноге дорогий кожаный чемодан на колесиках.
— Мам, ты чего так долго? — вместо приветствия бросил он, протискиваясь в квартиру. От него пахло дорогим парфюмом и чужими духами, но сквозь этот лоск проглядывала растерянность. — Я звоню, звоню... У меня телефон сел, такси еле вызвал.
Тамара Павловна молча закрыла за ним дверь. Щелкнул замок, отрезая сына от внешнего мира, где он снова проиграл.
— Вика выгнала? — спросила она буднично, проходя на кухню.
— Вика — стерва, — Илья плюхнулся на привычную табуретку, которая жалобно скрипнула под его весом. — Представляешь? Заявила, что я «не соответствую ее амбициям». Я! Да я ей полгода помогал дизайн-проект делать, советы давал... А она нашла себе какого-то папика с автосалоном. Мам, есть что поесть? Я с утра маковой росинки во рту не держал.
Тамара достала кастрюлю с супом. Руки у неё дрожали, но она старалась не показывать этого. Сколько раз это уже было? Илье двадцать — его отчислили, он вернулся домой. Илье двадцать пять — прогорел «бизнес» с перепродажей кроссовок, вернулся домой. Тридцать — жена ушла, назвав его трутнем. Теперь вот Вика. Очередная бизнес-леди, которой он пустил пыль в глаза, изображая непризнанного гения.
Он ел жадно, ломая хлеб крупными кусками. Тамара смотрела на сына. Красивый, видный мужчина. И совершенно пустой внутри. Как красивая подарочная коробка, в которую забыли положить подарок.
— Я у тебя поживу пока, — сказал Илья, отодвигая пустую тарелку. — Месяцок-другой. Сейчас с мыслями соберусь, проект один есть на примете... Мне бы денег немного на старт. Ты же откладывала с пенсии, я знаю.
Тамара Павловна медленно села напротив. В кухне тикали старые часы-ходики, отмеряя секунды новой жизни.
— Денег я тебе не дам, Илюша.
Он поперхнулся чаем.
— В смысле? Мам, ты не поняла. Мне немного надо. Тысяч пятьдесят. Я отдам! Как только раскручусь...
— Не дам, — твердо повторила она. Голос ее окреп. — И жить ты здесь просто так не будешь.
Илья удивленно поднял бровь. На лице появилась кривая усмешка.
— Мать, ты чего? Сериалов пересмотрела? Это моя квартира так же, как и твоя. Я здесь прописан.
— Прописан, — кивнула Тамара. — Но собственник — я. Была.
Повисла тишина. Такая густая, что, казалось, ее можно резать ножом. Илья перестал улыбаться.
— Что значит «была»?
— А то и значит. Неделю назад я оформила дарственную. На племянницу. На Лену.
Илья вскочил так резко, что табуретка с грохотом упала на пол. Лицо его пошло красными пятнами.
— На Ленку?! На эту серую мышь из Саратова? Мам, ты с ума сошла? Это мое наследство! Ты не имела права! Она же тебе даже не звонит!
— Звонит, — спокойно возразила Тамара, поднимая табуретку. — И помогает. И не требует денег на «стартапы». Но дело не в этом. Я устала, Илья. Я устала видеть, как ты проматываешь свою жизнь. Я устала быть твоим запасным аэродромом, на который ты садишься только для дозаправки. Квартира теперь Ленина.
Илья метался по маленькой кухне, как тигр в клетке. Он кричал, обвинял мать в предательстве, в маразме, грозился судами. Тамара слушала молча. Ей было больно, физически больно видеть его таким — искаженным злобой, жадным. Но она знала: если сейчас дать слабину, это конец.
Когда он выдохся и упал на стул, обхватив голову руками, она положила перед ним лист бумаги.
— Но есть уговор. Лена в курсе.
— Какой еще уговор? — глухо буркнул сын.
— Наследство, Илья, можно получить просто так. А вот уважение нужно заслужить. Квартира вернется к тебе. Лена перепишет ее обратно. Но при одном условии.
— Ну?
— Ты устраиваешься на работу. На любую. Официально. И работаешь там три года. Без перерывов, без увольнений «по собственному», потому что начальник дурак. Каждый месяц первого числа ты кладешь мне на стол справку с работы и часть зарплаты — плату за коммуналку и продукты. Пропустишь хоть месяц — квартира остается у Лены. А тебя я выписываю через суд как утратившего право пользования.
Илья поднял на нее глаза. В них было столько ненависти, что Тамаре стало страшно.
— Ты шутишь. Три года? На дядю горбатиться?
— Время пошло, сынок. Завтра или ты идешь искать работу, или идешь с чемоданом на улицу. Вика, думаю, назад не примет.
Ночь прошла в тягостном молчании. Илья ворочался в своей комнате, хлопал дверцей холодильника, выходил курить на балкон. Тамара не спала, пила чай с мятой и молилась, чтобы у нее хватило сил довести этот спектакль до конца.
Утром он ушел. Вернулся злой, швырнул куртку в угол.
— Грузчиком в супермаркет. Довольна? Больше никуда не берут, стажа нет, видите ли.
— Довольна, — кивнула Тамара. — Ужин на плите.
Первые месяцы были адом. Илья приходил домой серый от усталости, падал на диван и молчал. Он ненавидел мать, ненавидел эту квартиру, ненавидел коробки с товаром, которые таскал целыми днями. Первого числа он швырял на кухонный стол мятую справку и несколько купюр.
— Подавись, — цедил он сквозь зубы.
Тамара молча брала деньги. Когда он не видел, она плакала в ванной, открыв кран на полную, чтобы заглушить всхлипы. Ей хотелось прижать его к себе, пожалеть, сунуть в руку денег, сказать: «Бросай всё, отдохни». Но она вспоминала его взгляд — пустой и наглый — и сдерживалась.
Прошла зима. Снег во дворе почернел, осел, превратился в грязные ручьи. Илья похудел, осунулся. Исчез лоск, пальто сменилось на практичную куртку.
Однажды в день зарплаты он задержался у витрины одного магазина. Тамара видела это в окно. Он долго смотрел на что-то внутри — то, что раньше покупал не глядя. Его рука потянулась к ручке двери. Тамара замерла, сердце бешено застучало. Илья постоял, сжал кулаки, резко развернулся и зашел в соседнюю аптеку.
Вечером он пришел не злой, а задумчивый. Положил на стол упаковку хороших витаминов для сердца.
— Тебе врач советовал, я помню, — буркнул он, не глядя ей в глаза. — А еще... там у нас на складе накладные перепутали. Старший смены орал как резаный. А я разобрался. Оказалось, в программе сбой был.
— Ты молодец, — тихо сказала Тамара, сжимая коробочку с витаминами.
— Да уж... Предложили кладовщиком стать. Там зарплата повыше. И спина не так будет болеть.
Это был первый раз, когда он заговорил с ней нормально. Без претензии.
Лето сменилось осенью, потом снова пошел снег. Илья втянулся. Он больше не гулял по ночам — вставать надо было рано. Перестал требовать изысканных блюд — ел то, что готовила мать.
— Купила сметану? — спрашивал он, заглядывая в холодильник. — Я там творог взял, хороший, фермерский. Поешь с утра.
Тамара замечала, как меняется его лицо. Исчезла одутловатость, появились жесткие складки у рта. Взгляд стал тяжелее, но осмысленнее. Он стал похож на отца — того, молодого, которого Тамара любила всю жизнь.
Как-то раз, спустя полтора года, он пришел домой с тортом.
— Что за праздник? — удивилась Тамара.
— Замом управляющего назначили, — Илья спрятал довольную улыбку в чашку с чаем. — Теперь у меня в подчинении десять человек. Бардак там у них страшный, мам. Придется всю логистику перестраивать.
Они пили чай, и Илья впервые за много лет рассказывал ей о своей жизни. Не о том, какие все вокруг идиоты, а о том, как он решает проблемы. Он говорил о поставках, о сроках, о нерадивых грузчиках, которых приходится воспитывать.
В тот вечер он не спросил про квартиру. И в следующем месяце не швырнул деньги на стол, а просто положил их на тумбочку.
— Мам, тебе сапоги новые нужны. У этих подошва треснула. Я видел.
— Да ладно, Илюша, я еще похожу...
— Я сказал — купим. В субботу поедем.
Справку он приносить перестал. Просто забыл. И Тамара не напоминала. Она видела: он встал на рельсы. Поезд пошел.
Но беда пришла, откуда не ждали. Здоровье, которое Тамара Павловна считала железным, дало трещину. Сначала это была просто слабость, потом пришла боль, которая не давала спать. Она скрывала это до последнего, пока однажды просто не смогла встать с кровати.
Илья нашел ее бледную, в холодном поту. Вызвал скорую, сам поехал с ней. В больничном коридоре он мерил шагами пол, нервно теребя пуговицу на куртке.
Врач вышел из кабинета, снял очки и устало потер переносицу. Он посмотрел на Илью долгим, тяжелым взглядом. И Илья всё понял. Холод растекся по спине, перехватило дыхание.
— Сколько? — выдохнул он.
— Мы сделаем всё возможное. Но готовьтесь... Ей нужен постоянный уход.
Мир Ильи перевернулся. Все его графики, поставки, карьера — все это вдруг стало мелким, незначительным. Он оформил отпуск за свой счет. Потом перевелся на полставки, чтобы работать удаленно по вечерам.
Он, который раньше брезговал вынести мусорное ведро, теперь мыл полы, менял белье, учился ухаживать за ней.
— Илюша, не надо, — шептала Тамара, стесняясь своей беспомощности. — Найми сиделку... Деньги же есть.
— Я сам, мам. Я сам.
Он варил ей бульоны, протирал пыль с ее любимых фарфоровых статуэток, читал ей вслух книги. В эти долгие вечера они говорили обо всем, о чем молчали тридцать лет. О детстве, об отце, о его мечтах, которые оказались ложными, и о новых, простых желаниях.
Однажды в дверь позвонили. На пороге стояла Вика. Выглядела она шикарно, но взгляд был цепким, оценивающим. Она скользнула глазами по прихожей, задержала взгляд на высоком потолке сталинки.
— Привет, Илья. Слышала, у тебя мать плоха. Соболезную.
— Чего тебе? — Илья не пустил ее дальше порога.
— Да так... Узнала, что ты теперь управляющий. Поднялся. Да и квартирка скоро освободится... Центр города, такие метры сейчас в цене. Ты же один с ремонтом не справишься, а у меня как раз бригада знакомая есть. Может, обсудим за кофе? Я скучала.
Илья посмотрел на нее. И удивился самому себе. Раньше он ползал бы перед ней на коленях, умолял вернуться. А сейчас он видел перед собой чужую, расчетливую женщину. Красивую оболочку без содержания.
— У меня нет времени на кофе, Вика. И обсуждать мне с тобой нечего. Квартира не продается, а по тебе я не скучал.
Он закрыл дверь. Без злости. Просто закрыл, как закрывают дверь перед назойливым продавцом. За дверью раздался возмущенный стук каблуков, потом голос:
— Илья! Да ты спятил! Ты еще пожалеешь!
Он прислонился к двери спиной, усмехнулся. Нет, не пожалеет. Впервые в жизни он был в этом уверен.
Время шло. Тамара угасала. Она стала совсем легкой, почти прозрачной. Но в глазах ее светилось удивительное спокойствие.
За два дня до конца она подозвала сына. Голос ее был тихим, похожим на шелест сухих листьев.
— Илюша... открой верхний ящик комода. Там папка синяя.
Илья достал папку. Руки предательски дрожали — он уже чувствовал, что сейчас узнает что-то важное. Что-то, что перевернет его понимание.
— Что это, мам? Опять про Лену? Да забирайте вы эту квартиру, мне все равно. Главное, чтобы ты...
— Открой, — мягко перебила она.
Илья раскрыл папку. Сверху лежал документ. Завещание. Он посмотрел на дату и замер.
— Мам... Это что?
Дата стояла двухлетней давности. Ровно через месяц после того разговора на кухне.
— Читай, — улыбнулась Тамара.
«...все мое имущество, в том числе квартиру по адресу..., завещаю своему сыну, Илье...»
Он поднял на нее глаза. Не понимал. Не мог понять.
— Но как же... Ты же говорила про Лену? Про дарственную?
— Я переписала завещание в первый же месяц, как ты устроился грузчиком, — прошептала мать, гладя его руку своей сухой, горячей ладонью. — А дарственной никакой и не было. Я блефовала, сынок. А ты поверил, даже документы проверять не стал. Испугался, гордость взыграла...
Илья сидел, не в силах пошевелиться. Мысли путались. Значит, все это время... Все эти два года...
— Ты врала? Все это время квартира была моей?
— Она всегда была твоей, глупый. Я же мать. Разве я могла отдать наш дом кому-то чужому? Я просто хотела посмотреть, кем ты станешь, если у тебя отобрать «подушку». Боялась, что, если умру, ты всё промотаешь за год и пойдешь по миру. Лена просто подыграла мне. Спасибо ей...
В горле встал ком. Слова застряли где-то внутри. Илья опустился на колени перед кроватью, уткнулся лицом в одеяло. Его плечи тряслись.
— Прости меня, мам. За все прости. За то, что был идиотом слепым.
— Ну все, все... — она гладила его по жестким волосам. — Ты стал мужчиной, сынок. Настоящим. Теперь я спокойна. Теперь можно и отдохнуть.
Тамара Павловна ушла тихо, во сне, с легкой улыбкой на губах.
После похорон, когда все разошлись, Илья остался в пустой квартире один. Он прошел на кухню, сел на ту самую табуретку. Тикали ходики. На столе лежала синяя папка.
Он подошел к окну. Внизу суетился город. Илья смотрел на свое отражение в темном стекле. Усталое лицо, морщинки у глаз, седина на висках.
Он больше не был тем мальчиком в модном пальто. Наследство он получил. Но не квадратные метры в центре города. Он получил нечто большее — стержень. Умение держать удар. И память о том, что кто-то верил в него даже тогда, когда верить было не во что.
Илья достал телефон. Набрал номер.
— Алло, Елена? Привет, сестренка... Да, все закончилось. Спасибо тебе. За всё спасибо, что маме помогала в этой авантюре. Приезжай в выходные с детьми? Мама оставила рецепт пирога, хочу попробовать испечь. Да, сам. Я теперь много чего умею сам.
Он положил телефон и впервые за долгое время почувствовал, что он действительно дома. И что жизнь, настоящая, взрослая жизнь, только начинается.
Юлия Вернер ©