— Дочка, господи, что случилось-то? — выдохнула я, присаживаясь на край первой парты. — Сашка прибежал, говорит — плачешь. Я места себе не нахожу. Обидела она тебя, да?
— Да нет, тёть Маш, нормально всё… У вас своих дел полно, еще моих забот не хватало. Идите домой, поздно уже.
— Да говори ты, не томи! Всё равно пришла уже, не уйду, пока не расскажешь.
— Подошла я к директрисе нашей сегодня… Говорю, как вот сказали вы, мол, требую жильё. А она на меня посмотрела так, и спрашивает: «А что не так-то? Вы где сейчас живёте?». Я ей отвечаю: «В своём классе я живу!». А она мне: «Вот видишь, у тебя свой класс есть. А у многих учителей на селе и такого нет». В общем, поняла я, тёть Маш, что ничего она делать не собирается. Я тогда… сорвалась. Пригрозила, что уволюсь, что в район поеду, жаловаться буду на такие условия.
— И что она?
Глава 1
Глава 2
— А она… Она улыбнулась так нехорошо и говорит: «Увольняйся. Только я тебе, деточка, такую характеристику напишу, что тебя ни в одну школу больше работать не возьмут. Даже уборщицей.
Я слушала и закипала. Вот ведь наглая какая!
— Это она, конечно, зря так с тобой, — тихо сказала я. — Не по-людски это. Не по-божески.
— Так мне и надо! Доверчивая я слишком, глупая! Это же надо было всё бросить, из города уехать, сюда припереться… Я-то думала, сельские люди добрые, простые, не обманут. А на деле…
— Это чего мы не добрые-то? — меня прямо задели её слова. Обидно стало. — Ты, дочка, по этой курице-то не суди. Есть среди деревенских хорошие люди, истинный крест тебе говорю!
— Да я разве спорю? Только мне почему-то они не попадаются.
И тут меня как будто подтолкнуло что-то.
— Чего это не попадаются? Я тебе попалась. А я своих в беде не бросаю. Я что пришла-то… Хватит тут на железках бока отбивать. Пойдём к нам жить!
Леночка убрала руки от лица и посмотрела на меня так, будто я на китайском заговорила.
— Как… к вам?
— А вот так! Ногами! У нас дом большой, комната есть свободная. Пойдём, дочка.
Это всё случилось так спонтанно, на ходу. Я и сама не знала минуту назад, что позову её. Но когда она про «недобрых людей» сказала, меня аж подбросило. Захотелось ей доказать, прямо сейчас, не откладывая, что в деревне живут люди не из-за выгоды, а по совести. Что доброта у нас — это не слово, а дело.
— Тёть Маш… я не могу… — пролепетала она, краснея. — Это же неудобно… Я же чужой человек, а у вас семья… И платить мне вам нечем, зарплата-то крошечная…
— Про «платить» забудь, — отрезала я. — Если услышу еще раз — обижусь всерьёз. А про «чужого»… Ты нам теперь не чужая. Ты учительница нашего Сашки. Пойдём-пойдём, не спорь.
Леночка еще помялась, посопела, посмотрела на свою сиротливую раскладушку… и вдруг пошла за мной.
Так Елена Владимировна стала у нас жить. И знаете, жизнь в нашем доме как-то сразу переменилась.
Мы ведь с Михаилом всегда о дочке мечтали. Всё гадали — какая бы она была? А тут на тебе — сразу взрослая, воспитанная, образованная. А уж Сашка-то как радовался! Сначала, конечно, стеснялся — как так, учительница в соседней комнате спит. А потом привык. Она ему и по учёбе помогала. Гляжу — а мой охламон-то подтянулся, оценки исправлять начал. Раньше из-под палки за уроки садился, а теперь сам бежит: «Елена Владимировна, а посмотрите вот тут, правильно я задачку решил?». Она с ним мягко так, терпеливо…
По хозяйству она тоже старалась, хоть я и запрещала ей поначалу. То посуду перемоет, то полы протрет.
Вероника Ефимовна, конечно, когда узнала, что Леночка у нас поселилась, морду кривила. Пришла как-то к забору и начала:
— Мария, ты понимаешь, что это нарушение субординации...
А я ей через забор:
— Ты мне, Ефимовна, про субординацию на педсовете будешь рассказывать. А дома я сама решаю, кого мне чаем поить и в какую комнату спать класть. Поняла?
Она развернулась и ушла. Больше не совалась. Поняла, видать, что со мной связываться — себе дороже.
В общем, приютили мы бедняжку, и ни разу, ни единого разочка об этом не пожалели.
Поработала она у нас два учебных года. И всё это время как на ножах с нашей Вероникой Ефимовной. Та, мымра, так и не простила девчонке, что она из-под её каблука вывернулась и к нам в дом ушла. То тетрадки ей не так проверены, то план урока не по форме, то в школу она на пять минут позже пришла. Леночка терпела-терпела, а потом вижу — начала гаснуть. Сидит вечером у окна, смотрит туда, где за лесом огни большого города небо подсвечивают, и молчит.
— Тесно мне тут, тётя Маша, — сказала она как-то раз. — Душно. Не в доме вашем, нет! В школе душно. Стены эти, сплетни… А перспектив никаких.
В общем, уехала она. Собрала свой чемоданчик и уехала. Плакали мы тогда все. Сашка за сараем прятался, чтобы не видели, как он носом шмыгает, Михаил курил одну за другой, а я её в дорогу крестила, пока автобус в пыли не скрылся.
И тишина. Месяц ни слуху ни духу, два, полгода… Я уж грешным делом подумала: ну, дело молодое. Город — он такой, он память быстро стирает. Где уж ей про нашу деревеньку вспоминать да про бабу Машу с её пирожками. Обидно было, не скрою, но зла не держала. Главное, чтоб у неё всё ладно сложилось.
А на днях сижу на кухне, и тут телефон на столе как зайдется! Глянула на экран — и сердце в пятки ушло. «Ленусик» написано. Солнышко моё звонит!
Руки задрожали, а я трубку хватаю:
— Лена, доченька! Ты ли это? Куда ж ты пропала, горе ты моё луковое?
А в трубке — голос такой родной, звонкий, но будто чуть-чуть повзрослевший, строже стал, что ли.
— Тётя Маша! Родная моя, не плачьте! — слышу, и она там шмыгает носом. — Да всё нормально у меня, честное слово. Не звонила, потому что… ну, закрутило, тётя Маш. Сначала в одно место устраивалась, общежитие выбивала, потом работала с утра до ночи, чтобы на плаву остаться. Потом школу одну поменяла, вторую… Везде свои порядки, везде приживаться надо было. И вот только сейчас, наконец, всё успокоилось. Выдохнула я. Нашла себе место хорошее.
— Это ты молодец, дочка. Это надо. Что за школа-то?
— Школа кадетская, частная. Дисциплина — во! Порядок идеальный. Ребята все в форме, подтянутые. А меня, тёть Маш… меня здесь уже завучем назначили. Представляете?
— Завучем? Погоди-ка… Это ж большая должность-то! Вот ты молодец! Вот я знала, чувствовала сердцем, что ты большим человеком станешь. Как в воду глядела. Ишь ты, завуч! Михаил придет — не поверит!
— Спасибо, тёть Маш. Спасибо за веру. Только я вам не похвалиться звоню. Ну, это тоже, конечно, но не только. Дело есть к вам одно. Серьезное дело.
— Дело так дело. Говори уже, не тяни кота за хвост. Если что из продуктов надо — так мы мигом! Сало есть, мед свежий, картошечки мешок передадим…
— Да нет, тётя Маша, не в сале дело, — засмеялась она. — У нас в школе программу новую запустили. Грант выиграли. Класс открывают специальный. Бесплатный! Но только для способных детей из сельской местности. Чтобы, значит, таланты из глубинки вытаскивать и в люди выводить. Жильё при школе, питание, форма — всё за счет фонда.
Я слушаю, киваю, а сама не пойму, к чему она ведет.
— Ну, молодцы, — говорю. — Благое дело.
— Тёть Маш, — в голосе Леночки послышалось нетерпение. — Ну вы чего, не понимаете, к чему я клоню?
— Нет, — честно призналась я. — К чему?
— Сашка ваш! Сашка в этом году восьмой класс заканчивает.
— Ну, заканчивает. С горем пополам.
— Так вот, тёть Маш, у нас в этот спецкласс как раз с девятого берут. Это его шанс! У нас здесь преподаватели хорошие, секции спортивные, бассейн даже есть…
— Лена, солнышко, ты чего? — перебила я её. — Ты же сама сказала — для способных. Где те способные, а где мой Сашка? Ты его, что ли, забыла? У него ж в голове один футбол да как бы с уроков пораньше свинтить. Способный он только на то, чтобы варенье из подпола втихаря воровать!
— Тёть Маш, вы это зря так, — строго сказала Леночка. — Я же Сашу два года учила, я его как облупленного знаю. У него голова светлая, просто ему в нашей школе скучно. Ему вызов нужен, дисциплина мужская, цель в жизни. А у вас он только и видит, что огород да трактор дядь Мишин.
— Лодырь твой Сашка, каких свет не видывал! — не сдавалась я. — Ленивый, как тюлень на льдине. Ему бы только лежать да в потолок плевать. Какой из него кадет? Он же там в первый день всех командиров до белого каления доведет.
— Да не лодырь он. Просто некому его на путь истинный направить. А здесь из него мужика сделают. Настоящего. И образование дадут такое, что он потом в любой вуз без экзаменов зайдет. Тёть Маш, подумайте. Это же судьба его.
Я замолчала. Смотрю в окно, а там Сашка мой через лужи прыгает — длинный, нескладный, куртка нараспашку, шапка на затылке. И сердце сжалось. Ведь и правда — вырастет, пойдет в механизаторы, как отец, будет всю жизнь в мазуте ковыряться. А может, и правда у него искра какая есть, которую мы за повседневными заботами и не разглядели?
— Ох, Леночка… — выдохнула я. — Напугала ты меня. Напугала и обнадежила. Давай так: я с Михаилом поговорю. И с самим этим… «способным». Вечером позвоню.
— Жду, тёть Маш. Очень жду. Поверьте мне, я плохого не посоветую.
Положила я трубку, а у самой руки до сих пор трясутся. Смотрю на телефон — «Ленусик». Не забыла. Не бросила. О нас думает, о Сашке нашем. Вот тебе и «городские». Сердце-то у неё всё равно наше, деревенское осталось — большое да памятливое.
А Сашка тем временем в дом завалился, дверью грохнул, сапоги скинул.
— Мам, поесть бы! — кричит из сеней.
Я посмотрела на него, и вдруг увидела — и плечи-то у него уже широкие, и взгляд серьезный, когда не кривляется.
— Есть, — говорю, а сама думаю: «Ну, Александр Михайлович, готовься. Похоже, кончилась твоя свобода. Елена Владимировна за тебя взялась, а от неё, сам знаешь, так просто не отделаешься».
Вспомнила я, как Леночка у нас жила. Ведь Сашка тогда почти отличником стал! Это же не само собой случилось. Она ведь с ним воевала. Придёт, бывало, мой сорванец с улицы — штаны в колючках, нос в пыли, глаза горят: там пацаны плот строят на пруду! А Леночка уже на крыльце стоит, руки на груди сложила, очки на солнышке поблескивают.
— Александр, — говорит строгим таким голосом, завуч будущий, — пока дроби не дорешаем и диктант не перепишешь, никакого пруда.
— Да Елена Владимировна! — канючит он, злой, как черт. — Да там же плот! Уплывут без меня!
— Пусть плывут, — отвечает она непоколебимо. — Ты у нас капитан сухопутный, пока с грамотой не подружишься. Марш за стол!
Он пыхтит, сопит, на меня жалобно смотрит — мол, мать, заступись! А я только поварешкой по кастрюле стучу: «Слушай, что учитель говорит, мал еще характер показывать». И сидели они, помню, до самых сумерек. Лампа настольная светит, мотыльки в стекло бьются, а из комнаты шепоток доносится: она ему правила объясняет, а он затылок чешет. Зато потом — четверть без троек, и учительница математики в школе со мной здоровалась вежливо.