Помню, как сейчас: в тот день я как раз пироги затеяла. Напекла целую гору — с капустой, пышные, румяные, дух по всей избе такой стоял, что слюнки текли. Муж мой, Михаил, на пилораме задержался, а Сашка, сынок наш, из школы вернулся какой-то непривычно тихий. Не как обычно — швырнул портфель и к пацанам на улицу, а сел за стол, подпер щеку рукой и смотрит в окно.
— Ты чего это, Сашок? — спросила я, выкладывая партию пирожков на блюдо. — Двойку, что ли, схлопотал?
— Нет, мам, — вздохнул он. — У нас учительница новая. Из города приехала.
— Ишь ты, — я усмехнулась. — Городская? В нашу-то глухомань? Чего ей там, в городе, работы мало?
— Да это ладно. Мам, ты не поверишь. Девки наши, Ленка с Маринкой, шептались на перемене. Говорят, училка наша в школе живет. Прямо у себя в классе, представляешь?
— Да как там можно жить, господи? — не поверила я. — Там же ни кровати человеческой, ни умыться толком. Брешут ваши девки, Сашка.
— Не брешут! Я сам слышал. И свет в окне класса допоздна горит. И шторки она там повесила, синие такие, с цветочками.
Сердце у меня как-то неспокойно заныло. Вспомнила я себя в её годы — молодая была, звонкая, но всегда под боком у матери, в тепле. А тут — девчонка совсем, одна в чужой деревне, да еще и в пустом холодном классе ночует. Не по-людски это.
— Ладно, — сказала я, заматывая миску с пирогами в чистое полотенце. — Пойду, посмотрю, что там за чудо-юдо городское. Должна же я знать, кто моего охламона наукам обучает. Заодно и подкормлю бедолагу.
До школы идти было недолго, минут десять. Я поднялась по скрипучему крыльцу, толкнула тяжелую дверь. Дошла до нужной двери и негромко постучала.
— Можно войти? Не помешала?
Ответа не дождалась, вошла. А там совсем молоденькая девушка. На вид — ну чисто ребенок. Светлые волосы в кучеряшках, очки на маленьком носу постоянно сползают, а в глазах — такой испуг, будто я к ней с проверкой из самого министерства приехала. Сидит, бедная, за столом, тетрадки проверяет, а сама в теплую кофту кутается, зябко ей.
— Не помешали. Здравствуйте!
— И тебе не хворать, дочка! А я вот решила прийти, проведать тебя. Посмотреть, как ты тут устроилась. А то Сашка мой, Распопов, который... говорит, что ты прямо здесь и поселилась. Тётя Маша меня зовут.
— А я Елена Владимировна. Будем знакомы! — она встала из-за стола, и я увидела, какая она хрупкая, прямо как мышка полевая.
Я посмотрела по сторонам. В углу класса, за шкафом, стояла узкая железная раскладушка. Рядом на табуретке — электрический чайник и кружка в горошек. На подоконнике — кусок хлеба и недоеденное яблоко. И всё.
— И где же ты живёшь, дочка? — спросила я, хотя и так всё видела. — Сынок говорит, ты из школы совсем не выходишь.
— Здесь и живу, бабушка! Здесь и живу, — ответила она, вздыхая и краснея.
Меня аж передернуло от этого «бабушка». Я, конечно, понимаю, деревенская жизнь красоты не прибавляет — руки от работы грубые, морщинки у глаз, платок этот вечный... Но всё-таки не старуха я еще!
— Фу ты, — я махнула рукой и невольно рассмеялась. — Не называй меня бабушкой. Я не такая уж старая, чай не седьмой десяток разменяла. Зови меня тётя Маша!
Елена Владимировна совсем смутилась, очки у неё снова на кончик носа съехали.
— Простите, тётя Маша... Я просто... Я подумала, что Сашка — ваш внук.
— Ну нет. Мы с Михаилом его просто поздно родили. Долго бог детей не давал, а как Сашка появился — так мы над ним и дрожим. Так что мы ещё молодые, нам еще его на ноги ставить, женить да внуков дождаться.
Я поставила миску с пирогами прямо на её учительский стол, рядом с раскрытой тетрадкой.
— Ну-ка, бросай свои чернила, Леночка. Садись есть, пока горячие.
Она посмотрела на пироги так, будто я ей слиток золота принесла. У неё даже слезы на глаза навернулись.
— Спасибо большое, тётя Маша. Я и правда... проголодалась немного.
Я присела за первую парту. Смотрела, как она ест — аккуратно, маленькими кусочками.
— Ты, Лена, не стесняйся, — сказала я. — Если что нужно будет — ведро там, или белье постирать, или просто помыться по-человечески в бане — приходи к нам. Найти нас не трудно — Распоповых любая собака покажет.
— Спасибо, — тихо ответила она. — Мне все говорили, что в деревне люди суровые, не любят чужаков. А вы... вы такая добрая.
Я хмыкнула. Суровые мы, это верно. Жизнь у нас такая. Но чтобы человека в беде бросить, да еще такого беззащитного — это не про нас.
— Добрая, не добрая... Пироги ешь, а то остынут. И Сашку моего не жалей, если тупить будет. Он парень сообразительный, но ленивый, в отца пошел. Ты его строго держи.
Мы просидели так еще с полчаса. Она рассказывала мне про то, как к нам попала.
— Ох, тётя Маша… Была я в городе. Работала после института, в тридцать восьмую школу распределили. Думала — горы сверну, детей буду учить, как в книжках рассказывают… Да только директор там попалась… — она замолчала, подбирая слова. — Знаете, мне сейчас даже матом ругаться хочется, когда я эту даму вспоминаю.
Она поправила очки.
— В общем, не прижилась я там. Не пошла на попятную, когда она оценки велела подтягивать «нужным» деткам. Вот и выжили они меня. И меня, и завуча, которая за меня заступилась. Я после того случая, тётя Маша, в городскую школу под страхом смерти не пойду.
Я слушала её и чувствовала, как закипает злость на ту городскую мымру. Это ж надо — ребенка так напугать, что она в лесную глушь сбежала!
— Это понятно, — кивнула я. — А дальше-то что было? Как в нашу дыру-то попала?
— А дальше… дальше позвонила Вероника Ефимовна. Ну, ваша директриса. Позвонила, голос такой ласковый, зазывала: «Приезжай, Леночка, у нас люди душевные, а уж учителей-то как не хватает!». Обещала, что и жильё будет отдельное, даже продуктами обещала снабжать на первое время, пока обживусь. Вот я и приехала. Три дня здесь, тётя Маша… Пока вот, в классе своём живу.
— Три дня? — я аж со стула приподнялась. — И всё на этой железке спишь? А Вероника чего? Она ж обещала!
— Она говорит: «Подожди, Леночка, не до тебя сейчас. Комиссию с района ждём, аттестация на носу. Вот уедут — тогда и подумаем, куда тебя определить. А пока тут потерпи».
— Комиссию? В нашу-то дыру? Дочка, ты её побольше слушай. Она ж еще та коза. Никто к нам не приезжает уже давно, дочка. Брешет она тебе, за нос водит.
Леночка глаза на меня вытаращила, даже рот приоткрыла.
— Вы думаете? Она ведь так убедительно говорила…
— Зубы она тебе заговаривает. Ты завтра же к ней иди. Не проси, а требуй! Сама она не пошевелится, она привыкла, что у нас все молчат.
— Спасибо, тётя Маша. Я, наверное, так и сделаю.
— Вот и отлично! — я поднялась, подхватила пустую миску. — И не бойся ты её. Она только с виду грозная, а как её за хвост прижмешь — сразу ласковая становится. А пока вот, пирожков возьми, я тебе еще пару штук оставила, в полотенце завернула.
Леночка взяла сверток, и на лице её расплылась широкая, светлая улыбка, что у меня аж на сердце отлегло.
— Тёть Маш, так ведь это мои любимые! Мама мне в детстве всегда такие пекла.
— Как знала, дочка! Как знала, — я потрепала её по плечу. — Всё, давай, отдыхай. И про разговор наш не забудь.
Уходила я из школы в надежде, что послушается молодуха моего совета. Жалко мне её стало. Она ж со всей душой к нам, деток наших уму-разуму учить, а её как собачонку неприкаянную — в угол. Не по-человечески это, не по-нашему.
***
Весь следующий день у меня из рук вон всё валилось. Всё о Леночке думала. Как она там? Сходила ли к директрисе? У нас ведь деревня маленькая, все новости быстро разлетаются, но пока тишина была.
Сашка пришел из школы. Швырнул портфель на лавку, ботинки в разные стороны раскидал. Вид — чернее тучи.
— Ты чего это, Сашок? Случилось чего? — спросила я.
— Мам… Там Елена Владимировна… Сидит в классе и плачет. Навзрыд прямо.
У меня внутри всё так и оборвалось.
— Как плачет? Почему?
— Не знаю. Увидела меня, давай слезы вытирать, мол, соринка в глаз попала. Но я-то вижу… Жалко её.
Я медленно опустилась на лавку рядом с сыном. Думаю: неужто из-за моего совета она плачет? Неужто пошла к этой ведьме Веронике, а та её так отбрила, что девчонка совсем духом упала? Ответственность у меня теперь какая-то появилась за неё.
— Ну, Вероника… ну мымра, — прошептала я, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой.
Посмотрела я на Сашку, на его расстроенное лицо. Ребенок и тот всё понимает. А эти взрослые совсем людей видеть перестали.
— Ладно, Сашок, — сказала я, поднимаясь. — Поешь супу, там на плите. А я… я сейчас.
— Ты куда, мам?
— К школе схожу. Негоже это, когда учительница плачет.
Я накинула кофту, даже платок повязывать не стала — так, набросила на плечи.
Бежала я до школы так, что дух захватывало. В голове только одно крутилось: «Лишь бы чего с девчонкой не сделала эта мымра». Ведь я же, старая дура, её подбила на рожон лезть, я ей советы давала, как с нашей директрисой воевать.
Ворвалась в класс без стука, запыхавшаяся и встревоженная. Она сидела всё за тем же столом. Тетрадки были отодвинуты в сторону, а сама она сжалась вся, голову на руки опустила.