— Ты что, совсем страх потерял? — голос Оксаны прорезал квартиру, будто сигнализация, на которую никто не реагирует. — Сначала двадцать лет нас игнорируешь, а теперь приперся и требуешь?
Парень стоял в прихожей — высокий, в кожаной куртке, с каким-то вызывающим выражением на лице. Глеб узнал его не сразу. Последний раз он видел Егора, когда тому было одиннадцать. Сейчас перед ним стоял мужчина тридцати с лишним, но в глазах читалась та же детская обида, застывшая навсегда.
— Я пришел не к тебе, — Егор даже не смотрел на Оксану. — Папа, нам надо поговорить. Серьезно поговорить.
Глеб сидел на диване, зажав в руках пульт от телевизора. По спине пробежал холодок — он понял, что этот визит не случайность. Что-то изменилось. В голове проносились обрывки воспоминаний: бывшая жена Наталья, их развод двадцать лет назад, мальчик, который кричал и плакал, когда его увозили от отца... Глеб пытался встречаться с сыном, но Наталья делала все, чтобы этого не происходило. А потом он просто устал бороться.
— Слушай, сынок... — начал было Глеб, но Оксана перебила его, развернувшись к мужу:
— Какой он тебе сынок? Он к тебе даже на день рождения не приходил! Ни разу за десять лет! А теперь вот пожаловал... небось что-то надо.
— Да твоего сына палкой надо гнать из нашей квартиры! — выкрикнула она, и Глеб вздрогнул. — Долю видите ли ему отписывайте! Не дождется!
Егор усмехнулся. В этой усмешке было столько презрения, что Глебу стало не по себе.
— Значит, ты уже в курсе, — спокойно произнес парень. — Отлично. Тогда не будем ходить вокруг да около. Отец, я узнал, что эта квартира была куплена, когда ты еще был женат на моей матери. Соответственно, половина принадлежит мне по закону.
Тишина. Глеб чувствовал, как внутри все холодеет. Квартира... Да, он покупал ее в 2003-м, еще будучи в браке с Натальей. Тогда развод казался невозможным, они только ссорились. Но документы... боже, документы оформлены были на него одного.
— Ты... ты о чем вообще? — Глеб встал с дивана, ноги словно ватные. — Какая половина? Я содержал тебя, платил алименты все эти годы!
— Алименты? — Егор шагнул ближе, и Глеб увидел в его глазах что-то хищное. — Пять тысяч в месяц? Ты серьезно считаешь это содержанием? Мама вкалывала на двух работах, чтобы я хоть что-то имел! А ты... ты просто исчез. Создал новую семью, забыл про меня.
— Это твоя мать не давала мне видеться с тобой! — крикнул Глеб, и сам удивился силе собственного голоса. — Она отравляла тебе мозг, настраивала против меня!
— А ты даже не пытался пробиться! — Егор сделал еще шаг. Они стояли почти вплотную друг к другу. — Один раз позвонил, два... а потом забил. Удобно же, правда? Не надо возиться с ребенком, не надо ездить, объяснять, уговаривать. Родил новую дочь и живешь спокойно.
Оксана метнулась между ними, растопырив руки:
— Только попробуй тронуть моего мужа! Я полицию вызову, понял? Мы тебя в два счета отсюда выставим!
— Спокойно, тетенька, — Егор даже не повысил голос. — Я никого трогать не собираюсь. Я просто пришел предупредить. Мой адвокат уже подал иск в суд. Мы требуем признать за мной право собственности на половину этой квартиры. И знаете что? У нас очень хорошие шансы.
Глеб почувствовал, как земля уходит из-под ног. Иск? Суд? Он представил, как приходят какие-то люди, описывают имущество, как они с Оксаной и Миленой, их пятнадцатилетней дочерью, окажутся на улице... Нет. Этого не может быть.
— У тебя нет никаких прав, — прошипела Оксана. — Ты же даже не общался с отцом! Ты его бросил, а не он тебя!
— Это я его бросил? — Егор рассмеялся, но смех был какой-то неживой. — Интересная трактовка. Мне было одиннадцать лет, когда вы с ним поженились. Одиннадцать! Ребенок не бросает родителей, запомни. Это родители бросают детей.
Глеб опустился обратно на диван. В голове звенело. Он вспомнил тот разговор с Натальей, когда они делили имущество. Она была в ярости, кричала, что он предатель, что бросил семью ради молодой любовницы. И тогда они договорились: квартира остается ему, а она не будет требовать больше алиментов. Казалось справедливым. Но Егор... Егор тогда был ребенком. Его никто не спрашивал.
— Слушай, сын, — Глеб поднял на него глаза. — Давай сядем, поговорим нормально. Может быть, мы что-то придумаем...
— Придумаем? — Егор усмехнулся. — Ты двадцать лет ничего не придумывал, а сейчас вдруг надумал? Нет уж, извини. Время упущено. Мне нужны деньги. Срочно. У моей мамы онкология. Четвертая стадия. Лечение в Германии стоит три миллиона. У меня нет таких денег. Зато есть законное право на долю в твоей квартире.
Оксана ахнула. Глеб замер. Наталья... Наталья больна? Он вспомнил ее лицо, голос, как она смеялась когда-то, как они были счастливы первые годы. А потом все пошло наперекосяк. Рутина, скандалы, претензии... И он встретил Оксану — яркую, молодую, восторженную. Тогда казалось, что он начинает жизнь заново.
— Наташа... она... — Глеб не мог подобрать слова. — Почему ты мне не сказал раньше?
— Зачем? — Егор пожал плечами. — Чтобы ты пришел, поахал и ушел обратно? Нам нужны не соболезнования. Нам нужны деньги. И я их получу. Через суд, если придется.
— Ты шантажист! — взвизгнула Оксана. — Ты используешь болезнь матери, чтобы выбить у нас квартиру!
— Я использую свои законные права, — холодно ответил Егор. — И знаешь, тетенька, мне все равно, что ты обо мне думаешь. Главное — что думает суд. А суд на моей стороне.
Он развернулся к выходу, но Глеб вскочил:
— Подожди! Егор, постой... Дай мне время. Я... я найду деньги. Возьму кредит, продам машину...
— Машину? — Егор обернулся. — Твою десятилетнюю иномарку? Она стоит тысяч четыреста, не больше. Это капля в море. Нет, папа. Либо ты продаешь квартиру и делишь выручку со мной пополам, либо суд заставит тебя это сделать. Третьего не дано.
— Но у нас дочь! — крикнула Оксана. — У Милены школа здесь, друзья! Куда мы пойдем?!
— Это не мои проблемы, — Егор открыл дверь. — У меня своих хватает. Кстати, папа... Мама передавала привет. Она сказала, что ни капли не жалеет о том, что ты ушел. Что с тобой ей было хуже, чем одной. Просто чтобы ты знал.
Дверь захлопнулась. Оксана медленно сползла по стене на пол и закрыла лицо руками. Глеб стоял посреди комнаты, и впервые за много лет понял, что ничего не контролирует. Что все, что он строил двадцать лет, может рухнуть за один день.
А из соседней комнаты донесся тихий всхлип — Милена все слышала.
Глеб не спал всю ночь. Лежал на спине, смотрел в потолок, и в голове крутилась одна мысль: как же все запуталось? Оксана рядом дышала тяжело, нервно — она тоже не спала, он знал. Просто молчала. Даже не пыталась утешить. Может, сама нуждалась в утешении.
Утром он встал раньше всех, оделся и вышел из квартиры, не позавтракав. Ноги сами несли его по знакомому маршруту — через парк, мимо старой школы, к дому, где он когда-то жил с Натальей. Двадцать лет не был здесь. Дом постарел, облупился, но все еще стоял. Глеб закурил — впервые за пять лет — и стоял, глядя на окна третьего этажа.
Наташа умирает. Эта мысль пробивала его, как ледяная игла. Когда-то он любил эту женщину. Нет, не так. Он действительно любил ее. Сильно. Но потом что-то сломалось. Притерлись, что ли. Стали как соседи по коммуналке — вежливо-холодные. А потом появилась Оксана, и он почувствовал себя снова молодым, нужным. Бросился в эту новую жизнь, как в омут. Не думал о последствиях.
— Чего пришел? — голос Егора заставил его вздрогнуть.
Парень стоял в подъезде, курил. Похоже, тоже не спал — глаза красные, лицо осунувшееся.
— Хочу увидеть Наташу, — просто сказал Глеб.
— Она не хочет тебя видеть.
— Егор, пожалуйста... Я должен поговорить с ней.
Парень долго смотрел на отца, потом затушил сигарету об урну.
— Она в больнице. Областная онкология, палата 312. Но я предупреждаю — если ты сделаешь ей хуже, я тебя найду. И мне будет плевать, что ты мой отец.
В больнице пахло лекарствами и безнадежностью. Глеб поднимался по лестнице медленно, репетируя слова. Что он скажет? Прости? Смешно. Прощения за двадцать лет равнодушия не бывает.
Наталья лежала у окна. Он узнал ее не сразу — похудевшую, с короткими волосами после химии, но глаза остались те же. Карие, большие. Когда-то он тонул в этих глазах.
— Привет, Наташ, — тихо сказал он.
Она повернула голову, и на ее лице отразилось столько эмоций, что Глеб отступил на шаг. Удивление, злость, боль... и что-то еще. Усталость, наверное.
— Егор послал? — спросила она, и голос у нее был хриплый.
— Я сам пришел. Узнал только вчера... Прости.
— За что? — она усмехнулась. — За то, что бросил нас? Или за то, что не пришел раньше?
Глеб опустился на стул рядом с кроватью. Руки дрожали.
— За все. За то, что был плохим мужем. Плохим отцом. За то, что сбежал, вместо того чтобы разобраться.
Наталья закрыла глаза. Несколько секунд молчала.
— Знаешь, что самое странное? — произнесла она наконец. — Я столько лет злилась на тебя. Ненавидела. Рассказывала Егору, какой ты нехороший человек. А сейчас... сейчас мне все равно. Совсем. Я умираю, Глеб. И все эти обиды кажутся такими мелкими.
— Не говори так, — он потянулся к ее руке, но она отдернула.
— Почему? Это правда. Врачи дают мне месяца три. Может, полгода, если повезет. И единственное, о чем я жалею — что Егор вырос таким злым. Я сделала его таким. Я настраивала его против тебя, Глеб. Каждый день, каждый год. И теперь он приходит к тебе с этими требованиями... Это все я.
Глеб чувствовал, как внутри что-то переворачивается.
— Он хочет лечить тебя. В Германии.
— Я знаю, — она улыбнулась грустно. — Но я не поеду. Слишком поздно. А он не понимает. Думает, деньги все решат. Носится с этой квартирой, с юристами... А я просто хочу, чтобы он был счастлив. Чтобы не тащил всю жизнь этот груз ненависти.
— Наташ, я продам квартиру, — выпалил Глеб. — Я дам ему деньги. Все, что нужно.
Она открыла глаза и посмотрела на него внимательно.
— А твоя семья? Жена? Дочь?
— Я... я что-нибудь придумаю. Снимем квартиру. Оксана поймет.
Наталья рассмеялась — тихо, устало.
— Нет, не поймет. И знаешь что? Не надо. Не надо ломать еще одну семью из-за меня. Из-за нас. Мы с Егором справимся сами.
— Но...
— Глеб, послушай меня, — она взяла его руку, и он почувствовал, какая она холодная. — Ты не исправишь прошлое деньгами. Ты не вернешь потерянные годы. Но ты можешь... ты можешь поговорить с Егором. По-настоящему. Не о квартирах и деньгах. О том, что он твой сын. Что ты сожалеешь. Что любишь его, несмотря ни на что.
Глеб кивнул, не в силах говорить. Слезы текли по щекам, и ему было все равно, кто это видит.
Когда он вышел из больницы, Егор ждал его внизу.
— Ну что, поговорили? — спросил парень, и в голосе его звучала издевка.
— Твоя мать — невероятная женщина, — сказал Глеб. — И я полный идиот, что потерял ее.
Егор замолчал. Они стояли друг напротив друга — два незнакомца, связанных кровью.
— Я не хочу твою квартиру, — вдруг произнес Глеб. — То есть, хочу сказать... Я продам ее. Отдам тебе половину. Пусть мама получит лечение.
— Она не поедет, — глухо ответил Егор.
— Тогда эти деньги будут твоими. Начнешь жизнь заново. Без этого... без этой злости.
Егор смотрел на него долго, и Глеб видел, как в его глазах борются разные чувства.
— Почему? — наконец спросил парень. — Почему ты так легко соглашаешься? У тебя же семья, дочь...
— Потому что ты тоже моя семья, — тихо сказал Глеб. — И я потерял тебя двадцать лет назад. Я не могу вернуть это время. Но, может быть... может быть, я могу хоть что-то сделать правильно. Хоть раз в жизни.
Егор отвернулся, но Глеб успел заметить — по его щеке скользнула слеза.
А дома Оксана собирала вещи.
Глеб застыл в дверях. Посреди комнаты стояли два чемодана, на диване лежала куча одежды. Оксана методично складывала вещи Милены — школьную форму, джинсы, толстовки. Лицо у нее было каменное.
— Ты серьезно? — спросил он тихо.
Она даже не обернулась.
— А как ты думал? Что я буду сидеть и ждать, пока ты раздаришь наше жилье? У меня дочь, Глеб. У нас с тобой дочь. Или ты про нее уже забыл?
— Я не забыл, — он прошел в комнату, опустился на край дивана. — Я просто... не могу иначе.
— Можешь! — она резко обернулась, и он увидел в ее глазах ярость. — Ты можешь послать его куда подальше! Пусть идет в суд, пусть доказывает! Адвокаты говорят, что шансов у него мало. Прошло слишком много времени, он совершеннолетний, алименты ты платил...
— Его мать умирает.
— И что?! — крикнула Оксана. — Моя мать тоже когда-нибудь умрет! Все умрут! Это не повод отдавать квартиру первому встречному!
— Он не первый встречный. Он мой сын.
Оксана замерла. Потом медленно опустилась на стул, закрыла лицо руками.
— А Милена? Она тебе не дочь?
Глеб встал, подошел к окну. За стеклом темнело — январский вечер наступал быстро.
— Милена — мое все. Ты знаешь это. Но я не могу... Оксан, я тридцать лет живу с этим грузом. Я бросил ребенка. Своего сына. И все эти годы я говорил себе, что так правильно, что у меня новая семья, новая жизнь. А на самом деле я просто трус. Я сбежал, потому что было проще. И теперь этот парень стоит передо мной, и в его глазах такая боль... Такая ненависть...
— Это не твоя вина, — устало сказала Оксана. — Ты пытался. Его мать не давала...
— Я не пытался достаточно сильно, — Глеб обернулся. — Вот в чем дело. Один раз не получилось, второй... и я просто перестал. Мне было удобно верить, что это не моя проблема.
Они сидели в тишине. Где-то в соседней комнате всхлипывала Милена.
— Я поговорю с ней, — сказал Глеб.
Дочь сидела на своей кровати, обняв колени. Увидев отца, она отвернулась к стене.
— Миленка... — он присел рядом.
— Уходи.
— Послушай меня. Пожалуйста.
— Ты отдаешь нашу квартиру какому-то чужому человеку! — она обернулась, лицо в слезах. — Ты выгоняешь нас на улицу! И я должна тебя слушать?!
Глеб взял ее руку. Она попыталась вырвать, но он держал крепко.
— Помнишь, ты спрашивала меня в прошлом году, почему у тебя нет брата или сестры с моей стороны? И я сказал, что так вышло. Я соврал. У тебя есть брат. Егор. Ему тридцать два года, и я не видел его двадцать лет. Потому что я был плохим отцом. Потому что испугался трудностей и ушел.
Милена смотрела на него широко открытыми глазами.
— И теперь... теперь я могу либо снова сбежать, либо попытаться исправить хоть что-то. Мы не останемся на улице, обещаю. Снимем квартиру. Я возьму дополнительную работу. Мама тоже. Будет трудно, но мы справимся. А Егор... может быть, Егор наконец-то перестанет ненавидеть меня. И, может быть... может быть, ты обретешь старшего брата.
— Он ненавидит нас, — прошептала Милена.
— Нет. Он ненавидит меня. Это разные вещи.
Через неделю они встретились у нотариуса. Глеб подписал документы о продаже квартиры. Егор стоял рядом — напряженный, настороженный. Когда все было оформлено, Глеб протянул ему руку.
— Это не конец, — сказал он. — Это начало. Если захочешь... я был бы рад видеть тебя. Просто так. Без адвокатов и претензий.
Егор смотрел на протянутую руку долго. Потом, неуверенно, пожал ее.
— Я подумаю, — буркнул он.
Три месяца спустя Глеб получил сообщение: «Мама умерла сегодня утром. Спасибо, что пришел тогда. Она сказала, что ты хороший человек. Просто запутался. Если хочешь... приходи на похороны. Папа».
Это слово — «папа» — Глеб перечитывал раз двадцать. А потом впервые за много лет заплакал не от стыда, а от чего-то другого. От надежды, может быть.
Оксана обняла его молча. Они теперь жили в съемной двушке на окраине, Милена с трудом привыкала к новой школе, денег катастрофически не хватало. Но семья не развалилась. Оксана злилась первые недели, потом смирилась. Сказала: «Если бы я бросила своего ребенка, я бы тоже не смогла жить спокойно».
На похоронах Егор стоял один — высокий, исхудавший, в черном пальто. Когда увидел Глеба, кивнул. После церемонии подошел.
— Спасибо, что пришел.
— Я должен был, — ответил Глеб.
Они стояли у свежей могилы, и вдруг Егор сказал:
— Я купил себе однушку. На окраине. Остальные деньги положил в банк. Мама права была — ненависть съедает изнутри. Я устал ненавидеть.
Глеб молчал, не зная, что сказать.
— Может, как-нибудь... встретимся? — неуверенно добавил Егор. — Просто поговорим. О ней. О... жизни.
— Я бы хотел, — Глеб почувствовал, как перехватывает горло. — Очень хотел бы, сын.
И впервые за двадцать лет это слово не резануло Егора по живому. Он просто кивнул.
Вечером, уже дома, Милена спросила:
— Пап, а когда я познакомлюсь с братом?
Глеб улыбнулся — устало, но светло:
— Скоро, Миленка. Очень скоро.
Он не знал, что будет дальше. Простит ли его Егор когда-нибудь до конца? Получится ли у них стать семьей? Но впервые за много лет он не боялся ответов на эти вопросы. Он просто шел вперед — медленно, спотыкаясь, но в правильную сторону.
И этого было достаточно.