Ты знаешь, с чего всё началось? С пачки моих носков.
Я заглянул в ящик комода — пусто. Потом в шкаф — половина вещей исчезла. В прихожей стоял наш старый синий чемодан, битком набитый.
«Кать, — крикнул я. — Это ты мои носки куда-то дела?»
Она вышла из спальни. Одетая, как на собеседование. Та, на которое она ходила позавчера, сказав, что это корпоратив.
«Слушай, Андрей, давай без дурацких вопросов про носки. Я уезжаю».
Мозг просто отказался это обрабатывать. «Куда уезжаешь? К маме? Опять поссорились?»
«Нет. Я уезжаю. От тебя. Надоело. Ты — это как тот диван в гостиной. Удобный, привычный, и менять его вроде жалко. Но я хочу не диван, Андрей. Я нашла человека. Который меня… видит».
Вот это слово — «видит» — оно прозвучало как пощёчина. Потому что я-то думал, что мы просто живём. Работаем. Я ремонт в гараже делал в выходные, она с подругами в кино ходила. Как все.
«Видит, — повторил я. — Понятно. Ну, смотритель. А дети?»
Она махнула рукой, уже берясь за ручку чемодана.
«Даша почти институт, Ваня и так целыми днями у компьютера. Они справятся. Разберутся».
Щёлк — застёжки. Цок-цок — колёсики по плитке. Хлопок — входная дверь.
И тишина. Не «густая» или «звенящая». Обычная. Просто я остался один на кухне, а на столе стояли две чашки от утреннего кофе. Её — недопитая.
Диалог первый. Сын.
Вечером Ваня, пятнадцать лет, вышел на кухню за водой. Увидел меня, смотрящего в стену.
«Чё, пап, мама таки слиняла к тому челу с дорогой тачкой?»
Я аж подпрыгнул. «Ты откуда знаешь?»
«Да она полгода как в телефоне живёт. А в прошлую субботу я её видел в ТЦ. Она с каким-то… Ну, не похожим на тебя. Ты в толстовке, а он в пиджаке. Думал, сказать тебе. Потом решил — сам разберёшься».
«И что, не жалко?» — спросил я, чувствуя себя полным идиотом.
Ваня пожал плечами. «Странно. Но не то чтобы очень. Она давно не готовила мою котлету. Ты — готовил». И ушёл к себе, оставив меня с чувством, что мир перевернулся.
Диалог второй. Дочь.
Даша приехала из общаги через два дня. Бросила сумку.
«Пап, ты цел?»
«Вроде да. А ты?»
«Да я… Я ей ещё месяц назад сказала: мам, либо ты прекращаешь этот цирк с секретными переписками, либо я перестану с тобой разговаривать. Она выбрала переписки. Для меня она уже как бы… ушла тогда».
Я онемел. Дети всё знали. Дети приняли решения. А я, взрослый мужик, только сейчас заметил, что жена ходит в новом парфюме. Который мне не нравился, но я промолчал, чтобы не ссориться.
Пропустим три недели. Я научился жарить ту самую котлету. И даже купил новые носки. Чёрные, десять пар, чтобы не искать.
А потом — звонок. Её сестра, Таня. Голос напряжённый.
«Андрей, ты только не кипятись. Катя просила… Она в полной… короче, тот твой «заместитель» оказался м… нехорошим человеком».
«Украл носки?» — не удержался я.
«Брось. Он, оказывается, женат. Или не женат, но «не готов к отношениям». Короче, он ей сказал, что это было «лёгкое увлечение», и попросил вернуть ключ. Она сейчас у меня, ревёт второй день. Не ест».
Я ждал, что обрадуюсь. А почувствовал… тошноту. Как будто увидел, как соседский ребёнок разбил свою новую машинку об асфальт. Глупо и жалко.
«Пусть ест, — сказал я. — Это её проблемы, Тань. Она же взрослая. Выбирала сама».
«Она хочет поговорить. Вернуться. Она осознала…»
Я не дал договорить.
«Осознала, что пиджак оказался картонным? Поздно. У меня тут свои дела: котлеты жарить, носки сортировать. Всё».
Но это было не «всё».
Начались сообщения. Сначала сухие: «Андрей, нам нужно поговорить». Потом длинные, с подробностями, как её «обманули». Потом голосовые — шёпотом, сквозь слёзы. Я удалял, не слушая. Потом слушал один. Потом злился на себя. В итоге, просто чтобы прекратить этот цирк, ответил: «Ок. Завтра. «Берёзка», в шесть».
Кафе «Берёзка» — где мы отмечали её повышение пять лет назад. Она сидела за тем же столиком. Выглядела… помятой. Не той крашеной бестией с чемоданом.
«Привет, — сказала она, не глядя.»
«Привет, — сказал я. — Ну?»
Она начала говорить. Быстро, путано.
«…он сказал, что я не та, что я требую слишком много… что он не хотел семью… Я думала, он серьёзный, а он просто…»
Я перебил. Не из злости. Уже не было злости. Была усталость.
«Катя. Стой. Мне не нужно знать, что он тебе сказал. Мне вообще ничего про него не нужно знать. Он — не часть моей жизни. Ты — перестала быть её частью. В тот момент, когда ты упаковала мои носки в синий чемодан. Понимаешь?»
Она подняла на меня глаза. В них была паника. Настоящая.
«Но я ошиблась! Я была слепая! Мы же можем всё исправить? Даша, Ваня…»
И тут меня прорвало. Не криком. А спокойно.
«А! Дети! Вспомнила! Знаешь, что Ваня сказал? Что ты перестала готовить его котлету. А Даша — что предупредила тебя месяц назад. Они не ждут тебя, Катя. Они меня жалеют. Им за тебя стыдно. Ты думаешь, я смогу после этого каждый вечер смотреть, как ты режешь им салат? Как будто ничего не было? Я не святой. Я буду помнить этот чемодан. И буду ждать, когда ты снова заскучаешь. И не выдержу этого».
Она замолчала. Просто смотрела на свои руки. Потом выдохнула:
«И что мне теперь делать?»
И я, чёрт побери, сказал честно:
«Не знаю. Жить. С этим. Как я теперь живу с пустым ящиком для носков».
После.
Ваня, когда я вернулся, спросил:
«Ну что, всё?»
«Всё, — сказал я. — Всё, сын. Начистоту. Голыми фактами. Без красивостей.**
«Нормально, — кивнул он. — А котлеты на ужин будут?»
«Будут, — сказал я. — С макаронами».
Синий чемодан так и стоит в кладовке. Ваня предлагал его под дрова для мангала использовать. Даша сказала — выбросить, чтобы память не мозолил. А я пока оставил. Иногда надо помнить не про любовь, а про тот день, когда тебе спокойно упаковали твои носки. Без злости. Просто потому, что они больше не нужны.
И знаешь, что самое странное? Я теперь всегда покупаю носки сам. И смотрю, чтобы резинка была покрепче.
---
А у вас был в жизни «синий чемодан»? Не обязательно вещественный. Может, слово, поступок или взгляд, после которого всё вдруг стало настолько ясно, что даже спорить не хочется? Как вы поступили — выбросили его сразу или дали полежать, чтобы уверенность окрепла?