— Ты вообще кто такой?
Я не кричал. Голос как будто сломался посередине, вышел сдавленным и хриплым. Этот человек в идеальном кашемировом пальто, который сейчас стоял посреди моей гостиной, медленно обернулся. Марина вскочила с дивана, лицо — белое полотно, на котором резко проступили веснушки.
— Кирилл! Ты же… в Новосибирск…
— Самолёт ушёл. Без меня. — Я бросил ключи на тумбу. Звон был неестественно громким. — Повторяю вопрос. Ты кто?
Он, не торопясь, провёл ладонью по волосам. Уверенный, почти расслабленный жест.
— Артём. Я коллега Марины. Мы здесь рабочее совещание проводили, можно сказать. Внеплановое.
В комнате пахло им. Не кофе, не её духами. Каким-то дорогим, древесно-пряным одеколоном. Этот запах висел в воздухе тяжёлым, чужим облаком.
— Совещание, — повторил я. — В четыре часа дня. В пятницу. На моём диване. И, я смотрю, даже пальто снять не удосужились. Слишком срочные графики горят?
Марина сделала шаг вперёд, руки вытянула в мою сторону, как будто хотела остановить поезд.
— Олеж, он за флешкой заехал! Файлы с презентацией! Я…
— Перестань, — я перебил её так резко, что она вздрогнула. Мне было противно слышать это детское «Олеж» сейчас. — У него что, нет телефона? Нет почты? Нет, блин, офиса? Приехал прямо к тебе домой, в пятницу, под самый вылет мужа. Очень логично.
Артём слегка кашлянул в кулак.
— Вижу, я некстати. Марина, давай ты потом сама мне сбросишь материалы. Удачи вам… разобраться.
Он двинулся к выходу. Прошёл мимо меня, не ускоряя шаг. Пальто слегка задело мой рукав. Дверь закрылась с тихим, но чётким щелчком.
Наступила та самая тишина. Но я не буду её описывать. Вы знаете, какая она бывает.
Марина стояла, обхватив себя за плечи.
— Ничего не было. Никакого «того». Клянусь.
— А что было, Марин? — я сел в кресло. Спина благодарно уткнулась в холодную кожу. — Говори. Прямо сейчас. Что было?
Она закрыла глаза.
— Говорили.
— О презентации.
— Не только. — Она открыла глаза, и в них была не вина, а какая-то усталая ярость. — Обо всём. О кино. О новой кофейне в центре. О том, как бесят эти дурацкие отчёты. Он спрашивает, как прошёл мой день. И слушает ответ. Ты помнишь, когда ты в последний раз спрашивал, как прошёл мой день, и тебе было не всё равно, что я отвечу?
Вопрос повис между нами, тяжёлый и неудобный, как её чемодан, который всё ещё стоял в прихожей. Я хотел найти возражение. Не нашёл.
— И давно он… спрашивает?
— Месяца три. Может, четыре. Мы вместе ведём один проект. Сначала кофе после встреч. Потом просто… разговоры. Я знаю, что он женат. Знаю, что это тупик. Но, понимаешь, это как… — она искала слова, сжимая виски пальцами. — Как включить свет в тёмной комнате. Даже если свет — дерьмовый и мигает. Но это лучше, чем сидеть в полной темноте и делать вид, что тебе так нравится.
Я засмеялся. Сухо, одними губами.
— Красиво. Прямо поэма. А я, выходит, у тебя главный злодей-электрик, который свет вырубил.
— Ты не злодей, Кирилл. Ты просто… исчез. Ты есть, физически. Спишь рядом. Но ты всегда там — в своих таблицах, в своих дедлайнах, в этой своей великой цели «заработать на ипотеку». А я тут. Одна. Слышу, как ты клацаешь клавиатурой в соседней комнате до двух ночи. Или храпишь, уставший. И всё.
Я встал, прошёл на кухню. Включил воду, просто чтобы залить этот гул в ушах. Из холода пришли нужные слова.
— И что, этот… Артём. Он предлагал тебе что-то? Конкретно.
— Нет. Никогда.
— А ты?
Она медленно покачала головой.
— Нет. Но я думала об этом. Часто. Это правда.
Эта честность ударила сильнее, чем любая ложь. Я облокотился о раковину. За окном темнело.
— Почему ты ничего не сказала? Не наорала, не устроила сцену? Хотя бы раз.
— Пробовала. Помнишь, в октябре? Говорила, что задыхаюсь. Что нам нужно куда-то вырваться. Ты посмотрел на меня, как на назойливую муху, и сказал: «Дорогая, у меня квартальный отчёт горит. Давай после Нового года». После Нового года, Кирилл! Мы перестали быть партнёрами. Мы стали… сосуществующими организмами.
Я обернулся. Она всё так же стояла в дверном проёме, хрупкая и вся в напряжении.
— И что теперь? — спросила она.
— Не знаю. Мне нужно… выйти.
Я не пошёл к Игорю. Я просто сел в машину и поехал. Куда глаза глядят. Включил тупой попсовый хит на полную громкость, чтобы не думать. Но мысли лезли обрывками.
«Он спрашивает, как прошёл день».
«Ты всегда там».
«Ничего не было. Но я думала об этом».
Город мелькал за окном, безликий и чужой. Я свернул в какой-то двор, заглушил двигатель. Достал телефон. Нашел в её соцсетях этого Артёма. Фото. Улыбка уверенная. Совместные фото с корпоративов. Он везде стоял рядом с ней. И она улыбалась. По-настоящему.
Я написал Игорю: «Есть минутка?»
Он ответил почти сразу: «Ты дома? Где ты?»
«В машине. На районе. Всё… хреново».
«Держись. Еду».
Мы встретились в каком-то подозрительном кабаке с липкими столами. Я вывалил ему всё, кусками, не в хронологии. Про запах. Про пальто. Про её слова про темноту.
Игорь слушал, крутя в пальцах соломинку.
— Жесть, братан. Классика, конечно, но от этого не легче. И что будешь делать?
— Спрашиваешь, как будто у меня есть план «Б». Нет у меня плана. Есть пустота. И ярость. И чувство, что я последний идиот.
— Ну, идиот — это сильно. Слепой — да. — Он отпил своего пива. — Все мы слепые. Пока по лбу не получим. Тебе вот получил. Вопрос: ты теперь прозреваешь или просто будешь ходить с фингалом и ныть?
— А что она, по-твоему, хотела? Разрулить семью? Или просто развлечься?
— Да какая разница, чего она хотела! — Игорь стукнул кружкой по столу. — Вопрос в том, чего ты хочешь. От неё. От себя. Вот прямо сейчас. Представь, она заходит в эту дверь. И что?
Я посмотрел на грязную дверь кабака. И представил. И понял, что хочу не орать. И не уходить. Я хочу понять. До конца.
— Хочу спросить, какой был этот самый день. Тот, о котором она говорила. И почему он был настолько паршивым, что внимание первого встречного показалось спасением.
Игорь хмыкнул.
— Ну, вот видишь. Уже какое-то направление есть. Не «кто виноват», а «что сломалось». Ремонтировать — это твой выбор.
Домой я вернулся под утро. В прихожей горел свет. Марина сидела на том самом диване, в пижаме, смотрела в чёрный экран телевизора.
— Я всё удалила, — сказала она, не глядя на меня. — Номера, переписку. Завтра напишу заявление о переводе.
— Это не решит проблему, — сказал я, снимая куртку. — Ты же не его удалить хочешь. Ты хочешь удалить то чувство, из-за которого он появился.
Она наконец посмотрела на меня. Устало.
— А что с ним делать? Оно же никуда не денется.
— Не знаю. Давай смотреть.
Я сел в другом конце дивана. Между нами было метров два. Целая пропасть.
— Какой у тебя был тот день? — спросил я. — Самый паршивый. Из-за которого всё это началось.
Она удивилась. Подумала.
— Да обычный. Проснулась. Ты уже ушёл, не разбудив. На работе — аврал, начальник орал. Позвонила тебе днём — ты сбросил, написал «очень занят». Вернулась домой — пусто. Поужинала в одиночестве перед телевизором. А потом он написал. Спросил, как прошла презентация. И… всё. Просто спросил.
Я кивнул. В горле встал ком.
— А мой самый паршивый день был позавчера. Когда я закрыл тот самый квартальный отчёт. Выбил для нас премию. Зашёл к тебе в кабинет, чтобы сказать. А ты уткнулась в телефон и даже «привет» не сказала. Я подумал — занята. И ушёл. А ты, выходит, с ним переписывалась.
Она закрыла глаза. По щеке скатилась слеза.
— Боже. Какие же мы идиоты.
— Да, — согласился я. — Два идиота в большой пустой квартире.
На следующий день мы не говорили об Артёме. Мы поехали за город, в лес. Молча хрустели снегом. Руки были в карманах. Потом я поскользнулся, и она машинально схватила меня за локоть. Не отпустила сразу. Так мы и шли, вразвалку, держась за руки в толстых перчатках. Неловко. Как в первый раз.
Новый год мы встречали дома. Без гостей. Она готовила селёдку под шубой, я наряжал ёлку. Включили какую-то комедию, но не смотрели.
— Знаешь, что я поняла? — сказала она, уже ближе к полуночи.
— Что?
— Что я до ужаса боялась, что ты войдёшь в ту комнату. И в то же время… ждала этого. Потому что иначе мы бы так и продолжали. Два призрака в одном доме.
— А я понял, что запах его одеколона — отвратительный, — сказал я. — И пальто — пошлое. И вообще, он, наверное, зануда.
Она рассмеялась. И я тоже.
Снаружи начался салют. Грохот, разноцветные вспышки в окне. Мы не стали целоваться под бой курантов. Просто сидели рядышком на полу, опираясь спинами о диван. Тот самый диван.
— Давай договоримся, — сказал я в тишине после салюта. — Если снова станет темно — не ждать три месяца. Включать хоть какой-то свет. Даже если это будет скандал. Ладно?
— Ладно, — она кивнула. — А если снова станешь пропадать в своих таблицах — я буду приходить и тыкать в тебя сырой картошкой. Прямо в монитор.
— Честно?
— Абсолютно.
На кухне зашипел чайник. Пошёл пар. Всё было неидеально. Всё было хрупко. Но это было наше. И оно наконец-то звучало. Не идеальной симфонией, а живым, порой фальшивым, но настоящим диалогом.
---
А у вас бывало, что самый трудный, неудобный разговор в итоге становился единственным путём назад — друг к другу? Или, наоборот, точка невозврата всегда молчалива?