Воскресное утро пахло свежим кофе и иллюзией покоя. Марина стояла у окна, наблюдая, как по двору бродит рыжий кот — тот самый, который каждое утро приходил к их подъезду и терпеливо ждал, пока кто-нибудь бросит ему кусочек колбасы. Телефон мужа, забытый на кухонном столе, взорвался резким звонком. На экране высветилось короткое и требовательное: «МАМА».
Олег, до этого мирно жевавший бутерброд, подскочил так, словно стул под ним раскалился. Он схватил трубку, и его лицо мгновенно изменилось: расслабленность сменилась привычной маской тревоги и сыновьего подобострастия.
— Да, мам? Что? Опять? — голос мужа сорвался на фальцет. — Где болит? Сердце? Я понял. Я сейчас! Держись, слышишь? Только не вставай!
Он бросил телефон на стол, и тот, казалось, еще вибрировал от напряжения. Олег заметался по кухне, хватая ключи от машины, роняя их, снова поднимая. В его глазах плескался не просто страх, а какая-то обреченная паника, которую Марина наблюдала последние три года их брака слишком часто.
— Собирайся! — рявкнул он, уже натягивая джинсы прямо поверх домашнего трико, даже не стесняясь своей нелепости. — Маме плохо, быстро к ней!
Марина медленно поставила чашку на блюдце. Звон фарфора прозвучал неестественно громко. Внутри у неё всё сжалось, но не от сочувствия, а от липкого, холодного ощущения дежавю. Это был уже четвертый «смертельный приступ» Людмилы Борисовны за последние два месяца. И каждый раз сценарий повторялся с пугающей точностью: звонок, паника Олега, гонка через весь город, запах корвалола в квартире свекрови и... абсолютно нормальное давление у «умирающей» по приезде скорой.
— Олег, подожди, — тихо, но твердо сказала Марина. — Что именно случилось? Что она сказала?
— Ты издеваешься? — муж замер в дверях, его лицо пошло красными пятнами. — Человек умирает! Она сказала, что у неё в груди всё горит, дышать нечем. Это инфаркт, Марина! Инфаркт! А ты сидишь и кофе пьешь?
— В прошлый раз это была межреберная невралгия, потому что она двигала шкаф. А до этого — паническая атака, потому что мы купили путевки в Турцию, не посоветовавшись с ней.
Марина старалась говорить спокойно, вспоминая слова своего психолога: «Не вступайте в эмоциональный резонанс. Держитесь фактов». Но держаться было трудно, когда собственный муж смотрел на неё как на врага народа.
— Ты... ты просто бессердечная, — выплюнул Олег. — Я не буду тратить время на споры. Одевайся. Я не поеду один, мне нужна помощь, если придется её нести.
— Я не поеду, Олег.
Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и плотные, как грозовые тучи. Муж застыл, не веря своим ушам. Раньше Марина всегда ехала. Ехала, сидела у постели, выслушивала жалобы на неблагодарных детей, бегала в аптеку, готовила диетические бульоны. Она была удобной. Идеальной невесткой-жертвой.
— Что ты сказала? — переспросил он шепотом.
— Я сказала, что не поеду. У меня сегодня единственный выходной. Я устала. И я, честно говоря, не верю, что всё настолько серьезно. Если там действительно инфаркт — вызывай скорую. Врачи помогут лучше, чем мы.
— Ты должна быть рядом, чтобы поддержать меня! — голос Олега перешел на крик.
— Я поддержу тебя здесь, когда ты вернешься. Или по телефону. Но участвовать в этом театре я больше не буду.
Олег посмотрел на неё взглядом, полным ненависти и разочарования, схватил куртку и вылетел из квартиры, так хлопнув дверью, что с полки в прихожей упала ложка для обуви.
Марина осталась одна. Тишина вернулась, но теперь она была отравленной. Пульс колотился в висках. Чувство вины, то самое, с которым она боролась последние полгода на сеансах терапии, подняло голову. «А вдруг правда? Вдруг на этот раз всё серьезно? А ты, черствая эгоистка, сидишь тут».
Внутренний критик говорил голосом Людмилы Борисовны. Свекровь была мастером спорта по внушению вины. Женщина властная, громкая, привыкшая быть центром вселенной, она не выносила, когда фокус внимания смещался с её персоны. Стоило Марине и Олегу запланировать ремонт — у Людмилы Борисовны скакало давление. Стоило им собраться в кино — у неё кружилась голова.
Марина подошла к двери. Взялась за ручку. Сумка висела на вешалке — надо было только протянуть руку, схватить её, выбежать вслед за Олегом. Так легко. Так привычно. Рука сама потянулась к сумке.
Но тело не послушалось. Пальцы разжались. Марина отступила на шаг, потом еще на один. Села на пол прямо в прихожей, прислонившись спиной к стене. Дышала глубоко, как учила её терапевт. Раз. Два. Три.
Нужно было что-то сделать, чтобы успокоиться, но не предать себя.
Она взяла телефон и нашла в списке контактов номер Веры Ивановны, соседки свекрови. Людмила Борисовна жила в частном доме на окраине города, и соседи там знали друг о друге всё.
Гудки шли долго. Наконец, в трубке раздался бодрый, чуть одышливый голос:
— Алло? Мариночка? Ты, что ли?
— Здравствуйте, Вера Ивановна. Простите, что беспокою в выходной.
— Да какое беспокойство, я вон банки кручу, огурцы пошли, спасу нет! А ты чего звонишь? Случилось чего?
Марина глубоко вздохнула, собираясь с духом.
— Вера Ивановна, тут такое дело... Олег помчался к маме. Она позвонила, сказала, что умирает, сердце прихватило. Вы не видели её сегодня?
В трубке повисла пауза, а потом раздался раскатистый, здоровый смех.
— Кто умирает? Людка? Ой, не могу! Мариночка, деточка, да я ж её полчаса назад видела через забор. Она в малиннике сидела, ягоду обирала. Ругалась ещё на кота моего, что он грядку потоптал. Голос такой зычный был, что у меня аж в теплице стекла дребезжали. Какое там сердце! Здоровая как лошадь, тьфу-тьфу.
Марина прикрыла глаза. Облегчение смешалось с яростью.
— Точно? Она не выглядела больной?
— Да говорю тебе, красная, потная, довольная. Ведро малины набрала. Может, перегрелась, конечно, солнце печет... Но чтоб «умирает» — это она загнула. Опять, небось, скучно стало, внимания захотелось? Ты, Маринка, не бери в голову. Она баба крепкая, нас всех переживет.
— Спасибо, Вера Ивановна. Спасибо вам огромное.
Марина положила трубку. Значит, психолог была права. Это манипуляция. Чистой воды. Людмила Борисовна, видимо, узнала от сына, что вчера Марина получила премию и предложила мужу отложить деньги на новую машину, а не отдавать их маме «на ремонт крыши», который длился уже вечность. Это была месть. И способ вернуть контроль.
Она вернулась к своей чашке. Кофе был ещё тёплым, но пить уже не хотелось. Руки дрожали, но теперь уже от гнева. Как же надоело быть марионеткой в чужом спектакле!
Прошел час. Потом второй. Марина пыталась читать книгу, но строчки расплывались. Она ждала звонка. И он раздался.
— Ну что, довольна? — голос Олега звучал глухо, словно из подземелья.
— Что случилось? — сухо спросила она.
— Мать в реанимации.
Мир качнулся. Марина судорожно схватилась за край стола.
— Что? Но... Вера Ивановна сказала...
— Причем тут твоя Вера Ивановна?! — заорал Олег так, что Марина отдернула трубку от уха. — У неё гипертонический криз! Давление двести двадцать! Врачи еле откачали. Сказали, еще бы полчаса — и инсульт. А ты... ты даже не приехала.
— Олег, послушай... Я звонила соседке, она сказала, что мама малину собирала совсем недавно...
— Малину?! Ты в своем уме? Человек при смерти, а ты про какую-то малину! Мать сказала, что ты её в гроб хочешь вогнать. И знаешь что? Похоже, она права. Не приезжай сюда. Видеть тебя не хочу.
Он отключился. Марина осталась сидеть в пустой квартире, где каждый звук казался обвинением. В голове билась одна мысль: «Как же так? Ведь соседка видела... Ведь она не врала».
Вечер превратился в кошмар. Одиночество давило на плечи бетонной плитой. Марина ходила из угла в угол, пытаясь сложить пазл. Если Людмила Борисовна была здорова утром, что довело её до реанимации днем?
Ответ пришел неожиданно, вместе со звонком золовки, сестры Олега — Светланы. Света всегда относилась к Марине с прохладцей, считая её слишком «городской» и заносчивой.
— Ну, здравствуй, убийца, — без предисловий начала Света.
— Света, выбирай выражения, — Марина почувствовала, как внутри просыпается холодная злость. Страх ушел, осталась только усталость.
— А как тебя называть? Мать рассказала врачам, из-за чего ей плохо стало. Она ждала вас. Обоих. Олег приехал один. Сказал, что ты отказалась. Что тебе плевать. Знаешь, что с ней было? У неё истерика началась. Настоящая. Она так кричала, так рыдала от обиды, что сосуды не выдержали. Ты её довела своим равнодушием!
— Я довела? — Марина горько усмехнулась. — Света, включи логику. Она вызвала Олега, сказав, что умирает, до того, как узнала, что я не приеду. Значит, ей было «плохо» еще утром. А соседка видела её в малиннике. Здоровой.
— Ты всё врешь! Соседка слепая, наверное. Мама сказала, ей с самого утра худо было. А ты... ты просто воспользовалась моментом, чтобы показать свой характер. Мы это так не оставим. Вся родня уже знает, какая ты.
Марина нажала отбой и заблокировала номер Светы. Потом подумала и заблокировала номер свекрови. Рука замерла над контактом мужа, но она не смогла. Пока не смогла.
Картина прояснялась. Страшная, уродливая картина. Людмила Борисовна действительно симулировала приступ утром, чтобы выдернуть сына и невестку «на ковер» — вероятно, выбивать деньги на крышу или просто устроить показательную порку за самостоятельность. Когда приехал один Олег и сообщил, что Марина взбунтовалась против неё, сценарий пошел не по плану.
Для нарцисса нет ничего страшнее потери контроля. Отказ Марины стал ударом по самолюбию такой силы, что организм Людмилы Борисовны отреагировал настоящим физическим сбоем. Ярость, бешенство от того, что кукла обрезала нитки, спровоцировали скачок давления. Видимо, именно тогда она сама вызвала скорую — в припадке настоящей паники.
Она сама себя загнала в больницу. Но виноватой назначили Марину. Это было так удобно, так привычно для их семьи. Нужен козел отпущения, и кто подходит лучше, чем непокорная невестка?
Олег вернулся поздно ночью. Он выглядел постаревшим на десять лет. Прошел на кухню, не разуваясь, сел на тот же стул, с которого сорвался утром, и закрыл лицо руками.
Марина вышла к нему. Ей было жаль его, но жалость эта была смешана с брезгливостью. Он позволил сделать из своей жены монстра, лишь бы не признавать правду о своей матери.
— Как она? — спросила Марина.
— Стабилизировали. Перевели в палату, — глухо ответил Олег, не поднимая головы. — Врач сказал, сильный нервный срыв спровоцировал криз.
— Нервный срыв из-за того, что я не приехала варить бульон?
Олег поднял на неё красные глаза.
— Зачем ты так? Ей было больно. Не физически, так душевно. Ты показала, что она для тебя — никто. Пустое место.
— Олег, — Марина села напротив, глядя ему прямо в глаза. — Я знаю про малину. Я знаю, что утром она была здорова. Твоя мать придумала болезнь, чтобы манипулировать нами. А когда я не поддалась, её накрыло от злости. От бессильной злобы, что я больше не играю в её игры. Это правда. И где-то в глубине души ты это тоже знаешь.
— Замолчи! — он ударил кулаком по столу. — Не смей так говорить о матери! Она святая женщина, она жизнь на нас положила! А ты... Ты чужая. Ты всегда была чужой.
— Может быть, — спокойно согласилась Марина. — Но я не хочу ложиться на этот алтарь рядом с тобой. Я хочу нормальной жизни. Без еженедельных «смертей», без чувства вины, без истерик.
— Если ты сейчас не извинишься, не поедешь завтра к ней и не вымолишь прощения... — Олег запнулся, подбирая угрозу пострашнее. — Я не знаю, как мы будем жить дальше.
Марина посмотрела на обручальное кольцо на своем пальце. Оно казалось тесным, врезалось в кожу.
— Я не поеду, Олег. Мне не за что извиняться. Я не вызывала у неё этот приступ. Его вызвала её собственная несдержанность и желание властвовать. Если ты этого не видишь — мне очень жаль. Но я не позволю сожрать себя.
Олег встал. Тяжело, как старик.
— Я буду спать в гостиной. Я перевезу вещи к маме, пока она не поправится. Ей нужен уход. А ты... подумай. Хорошо подумай, Марина. Семья — это когда все вместе, и в горе, и в радости. А не когда каждый за себя.
Он ушел, оставив её одну в темной кухне.
Марина не спала всю ночь. Она думала о том, что понятие «семья» у них с Олегом оказалось диаметрально противоположным. Для него семья — это симбиоз, где все варятся в одном котле эмоций, где нет границ, где любовь нужно заслуживать послушанием. Для неё семья — это партнерство двух взрослых людей, уважающих друг друга.
Утром она ушла на работу раньше, чем Олег проснулся. Весь день телефон молчал. Никто не звонил с проклятиями, и эта тишина была красноречивее любых слов. Её вычеркнули. Изолировали, как заразную больную, посмевшую пойти против системы.
Через пять дней Людмила Борисовна выписалась. Олег позвонил вечером, голос был сухим и официальным.
— Я останусь у мамы еще на неделю. Ей нужно помогать по хозяйству, врачи запретили нагрузки.
— Хорошо, — ответила Марина. — Как она себя чувствует?
— Лучше, чем можно было ожидать после того удара, который ты ей нанесла. Она сказала... она сказала, что больше не хочет тебя знать. Ты для неё умерла.
Марина почувствовала странный укол в сердце, но следом пришла волна невероятного облегчения. Словно тяжелый рюкзак, который она тащила в гору, вдруг исчез.
— Значит, так тому и быть, — сказала она. — Олег, а ты? Ты тоже вычеркнул меня?
Молчание в трубке затянулось. Марина слышала его дыхание, слышала на заднем фоне звук телевизора — любимое ток-шоу свекрови.
— Я не знаю, Марин. Я разрываюсь. Я люблю тебя, но... я не могу предать мать. Она старая, она больная...
— Она здоровая как лошадь, Олег. И она переживет нас всех, питаясь нашей энергией. Но я больше не корм.
— Ты жестокая.
— Нет, я просто взрослая. Возвращайся, когда будешь готов быть моим мужем, а не её послушным сыном. Ключи у тебя есть.
Она положила трубку. Квартира была пустой, но больше не казалась одинокой. Впервые за долгое время Марина дышала полной грудью. Она подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела уставшая, но спокойная женщина.
Прошла неделя, потом вторая. Олег приходил пару раз за вещами, избегая смотреть ей в глаза. Он выглядел измотанным, неопрятным. Жизнь с мамой, очевидно, была не сахаром, даже для любимого сына. Людмила Борисовна, получив безграничный доступ к своей жертве, «вампирила» по полной программе.
А потом Марина встретила Веру Ивановну. Случайно, на рынке в выходной. Старушка торговала той самой малиной.
— О, Мариночка! — обрадовалась соседка. — А я смотрю, ты одна? Где ж твой благоверный?
— У мамы живет, помогает, — уклончиво ответила Марина.
— А-а-а, ну да, ну да, — закивала Вера Ивановна. — Слыхала я, какой концерт там был. Людка теперь всем на улице рассказывает, какая ты змея подколодная. Мол, довела бедную старушку до больницы.
— Пусть рассказывает, — улыбнулась Марина. — Мне всё равно.
— И правильно, девка! — Вера Ивановна наклонилась к ней и заговорщически подмигнула. — Знаешь, что я тебе скажу? Она в тот день, пока твой Олежка ехал, ко мне через забор кричала: «Смотри, Верка, сейчас примчатся как миленькие! Я им устрою ремонт крыши!». Хвасталась она, понимаешь? А когда только Олежка один приехал, я слышала, как она орала. Но не от боли орала, а от злости какой-то. Я думала, они там поругались. Потом уж скорая приехала. Вот тогда-то её и накрыло по-настоящему, видать. Сама себя накрутила.
Вера Ивановна покачала головой.
— Знаешь, Маринка, я в том возрасте, когда врать не хочется. Моя свекровь тоже такая была. Я тридцать лет мужу её ноги мыла, за ней ухаживала. А он меня бросил через год после её смерти. Сказал — без мамы не знает, как жить. Вот так-то. Ты молодец, что отказалась тогда. Береги себя.
Марина купила у Веры Ивановны банку малины. Крупной, сладкой, пахнущей солнцем и свободой.
Вечером она сидела на кухне, ела ягоды и смотрела на закат. Замок в двери щелкнул. Марина не обернулась. Шаги в прихожей были неуверенными.
Олег вошел на кухню, поставил сумку на пол.
— Привет, — тихо сказал он.
— Привет.
— Можно... можно я чаю попью?
Марина кивнула на чайник.
Они сидели молча. Олег налил себе чай, но не пил. Пальцы его сжимали чашку так, что костяшки побелели.
— Мама выгнала меня, — вдруг сказал Олег, и голос его дрогнул. — Сказала, что я неправильно за грядками ухаживаю. Что я такой же неблагодарный, как и ты. Что мы оба хотим её смерти.
Он опустил голову. Плечи его тряслись.
Марина смотрела на мужа. Она знала, что сейчас могла бы сказать: «Я же говорила». Могла бы торжествовать. Но ей не хотелось. Перед ней сидел сломленный человек, который только начал осознавать масштаб катастрофы, в которой прожил всю жизнь.
— Чай остынет. И малину бери. Вкусная. Вера Ивановна собирала.
Олег поднял голову, посмотрел на ягоды, потом на Марину. Он взял одну ягоду, положил в рот. Сок окрасил ему губы в темно-красный цвет. Было что-то детское в этом жесте, что-то беззащитное.
— Я не знаю, как жить дальше, — прошептал он.
— Никто не знает, — ответила Марина. — Но можно попробовать научиться. Вместе. Или порознь. Это твой выбор, Олег.
Он взял еще одну ягоду. Потом еще. Ел молча, и Марина видела, как в его глазах что-то меняется. Медленно, болезненно, но меняется. Пелена спадала.
— Мне страшно, — сказал он наконец.
— Мне тоже, — призналась Марина.
Они сидели в тишине, которая больше не была враждебной. Между ними лежала банка малины — свидетельство того дня, когда всё изменилось. Марина не знала, выживет ли их брак. Не знала, сможет ли Олег стать тем партнером, которого она заслуживала. Но она знала другое: она больше никогда не возьмет трубку, когда на экране высветится «МАМА» во время их законного выходного.
И это было начало. Не конец, не хеппи-энд, а просто начало чего-то нового. Возможно, их общего. Возможно, нет.
Но это был их выбор. Наконец-то.