Марина ощущала каждую косточку в своих ногах — они гудели, словно внутри стоял рой пчел, который методично выедал всё живое. Двенадцать часов в травматологии в ночь на субботу — это когда успеваешь запомнить наизусть все татуировки на телах пьяных драчунов и начинаешь различать оттенки запаха крови: свежей, запекшейся, смешанной с водкой. Медсестрой она работала четвертый год, но привыкнуть к этому аду не могла. Хотя нет, привыкла к одному — к мысли о доме, которая грела лучше любого пуховика.
Она зябко поежилась, ожидая маршрутку на остановке. Утренний город был серым и промозглым, но мысль о доме грела лучше любого пуховика. Дом. Их с Игорем убежище. Однокомнатная квартира на одиннадцатом этаже, доставшаяся им ценой невероятных усилий, жесткой экономии и ипотечного договора, который лежал в папке с документами как приговор на ближайшие пятнадцать лет.
Марина закрыла глаза, прислонившись лбом к холодному стеклу автобуса. Ей хотелось только одного: принять горячий душ, смыть с себя чужую боль и усталость, а потом нырнуть под одеяло, прижаться к теплому боку мужа и проспать до самого вечера. Игорь, наверное, еще спит. У него сегодня выходной, вчера он вернулся со смены на складе пораньше.
Поднимаясь в лифте, она уже предвкушала тишину. Ключ привычно повернулся в замке два раза. Марина тихонько приоткрыла дверь, стараясь не шуметь. В прихожей пахло не свежестью и не легким ароматом её любимого кондиционера для белья, а чем-то тяжелым, жареным. Картошкой? В шесть утра?
Она нахмурилась, стягивая кроссовки. На вешалке, поверх её бежевого плаща, висело грузное, темно-синее пальто с потертым меховым воротником. Марина замерла. Она знала это пальто. Видела его пару раз, когда они ездили поздравлять свекровь с праздниками в соседний поселок. Но что оно делает здесь? Может, Игорю стало плохо, и мама приехала помочь?
Тревога холодным комком упала в желудок. Марина на цыпочках прошла в ванную, чтобы вымыть руки. Включила воду тонкой струйкой. Взгляд скользнул по полочке над раковиной. Рядом с её розовой щеткой и синей щеткой Игоря в стаканчике стояла третья. Старая, с растрепанной щетиной, грязно-белого цвета. А на бортике ванной лежал обмылок хозяйственного мыла, которого Марина в жизни не покупала — она не переносила его резкий запах.
— Что за ерунда... — прошептала она, вытирая руки.
Из кухни донесся звон крышки о кастрюлю. Марина медленно, словно во сне, прошла по коридору. На их маленькой, любовно обставленной кухне, где каждый сантиметр был выверен для двоих, хозяйничала Людмила Ивановна. Свекровь стояла у плиты в застиранном халате, помешивая что-то в большой алюминиевой кастрюле — той самой, которую Марина давно хотела выбросить, но Игорь увез её "для гаража".
— О, явилась, труженица, — не оборачиваясь, произнесла Людмила Ивановна. Голос у неё был скрипучий, как несмазанная телега. — А я вот думаю, дай-ка оладушек напеку. Игорек их с детства любит, а ты ж вечно на работе, мужика кормить некому.
Марина оперлась о дверной косяк, чувствуя, как реальность начинает плыть.
— Людмила Ивановна? Доброе утро. А вы... какими судьбами? Что-то случилось?
Свекровь наконец повернулась. В руках у неё была лопатка, с которой капало масло на идеально чистую столешницу.
— А что должно случиться? Мать к сыну приехала, разве нужен повод? Ты садись, чего стоишь, как неродная. Чайник вскипел. Только тихо давай, Игорек спит еще, намаялся мальчик.
— Намаялся? — эхом повторила Марина. — Я тоже вообще-то с ночной смены.
Она прошла в комнату. В полумраке, на их единственном разложенном диване, спал муж. Он раскинулся вольготно, заняв почти все пространство. Но что-то в комнате изменилось. Марина включила торшер и ахнула. Там, где раньше стояло её любимое кресло-мешок и столик с ноутбуком, теперь громоздилась раскладушка, заваленная горой подушек и одеял, впритык придвинутая к дивану. На подоконнике вместо её орхидей стояли какие-то банки с рассадой или соленьями.
— Игорь! — Марина не выдержала и потрясла мужа за плечо. — Игорь, проснись!
Муж недовольно замычал, натягивая одеяло на голову.
— Ну ма-а-ам, дай поспать...
— Я не мама! Я жена твоя! Вставай немедленно!
Игорь резко сел, моргая заспанными глазами. Увидев Марину, он как-то сразу сжался, виновато улыбнулся и почесал затылок.
— О, Мариш, ты уже пришла? А я думал, ты до восьми...
— Я пришла, Игорь. И знаешь, что я обнаружила? Твою маму на кухне и раскладушку в нашей комнате. Объясни мне, что происходит?
В дверях появилась Людмила Ивановна, вытирая руки о полотенце.
— Чего ты орешь на него? Человек спит.
— Мам, подожди, мы сами, — махнул рукой Игорь. Он окончательно проснулся и теперь выглядел как школьник, которого поймали с сигаретой. — Мариш, ну ты не кипятись. Пойдем на кухню, поговорим.
На кухне Игорь закрыл дверь и понизил голос до шепота.
— Понимаешь, тут такое дело... У мамы там с соседями конфликт вышел, да и здоровье шалит. Одиноко ей одной в четырех стенах. Давление скачет. Я подумал, пусть поживет у нас немного. Присмотрю за ней, веселее будет.
Марина смотрела на мужа и не узнавала его.
— Немного — это сколько? Судя по банкам на окне и количеству вещей в прихожей, она тут не на выходные.
Игорь отвёл глаза.
— Ну... она уже какое-то время тут.
— Какое-то время? — Марина почувствовала, как закипает злость. — Игорь, я работаю сутки через двое, иногда беру дополнительные смены, чтобы закрыть ипотеку досрочно. Меня не бывает дома ночами. Ты хочешь сказать...
— Три недели, — тихо буркнул Игорь.
Марина опустилась на табуретку, потому что ноги отказались её держать.
— Три недели? Ты три недели прятал от меня свою мать в нашей однокомнатной квартире? Как?
— Ну, ты же приходишь уставшая, сразу спать падаешь. А мама днем гулять уходила или в магазин, когда ты просыпалась. А ночами, когда ты на дежурстве, она здесь ночевала. Мы просто не хотели тебя беспокоить, ты же нервная последнее время...
— Я нервная, потому что пашу как лошадь! — голос Марины сорвался. — Я оплачиваю ипотеку, я покупаю продукты, я плачу за коммуналку. А ты за моей спиной устраиваешь здесь общежитие?
Дверь кухни распахнулась. Людмила Ивановна вошла без стука, неся тарелку с жирными, подгоревшими оладьями.
— Неблагодарная ты, Маринка, — заявила она, с грохотом ставя тарелку на стол. — Я к вам со всей душой. Убираю, готовлю. Вон, полы вчера намыла с хлоркой, а то у вас пылища — дышать нечем. Кастрюли все перечистила. Ты ж хозяйка никакая, только и знаешь, что на работе пропадать. Мужик голодный, нестираный.
Марина перевела взгляд с мужа на свекровь.
— Я пропадаю на работе, чтобы у вашего сына была крыша над головой. Игорь, почему ты молчишь?
Игорь вяло ковырял вилкой клеенку.
— Мариш, ну мама права в чем-то. Она помогает. Тебе же легче будет. Придешь — ужин готов.
— Мне не нужен ужин ценой моего личного пространства! — Марина вскочила. — Это однушка! Здесь тридцать три квадратных метра! Где мне отдыхать? Где мне быть одной?
— Ой, фифа какая, — фыркнула свекровь. — "Личное пространство". Мы впятером в коммуналке жили и ничего, людьми выросли. А тебе, вишь ты, тесно с родной свекровью.
В тот день скандал удалось замять. Марина была слишком измотана, чтобы воевать. Она просто ушла в ванную, закрылась и просидела там час под шумом воды, пытаясь смыть с себя ощущение липкой ловушки. Когда она вышла, Игорь уже ушел на работу, а Людмила Ивановна демонстративно громко смотрела телевизор, сидя на диване.
— Сделайте тише, пожалуйста, я спать хочу, — попросила Марина.
— А я не слышу ничего, у меня слух старческий, — отрезала свекровь, не убавляя громкости ни на деление.
Так началась новая жизнь. Марина превратилась в тень в собственной квартире. Возвращаясь с работы, она каждый раз с содроганием вставляла ключ в замок. Дома её ждали бесконечные придирки, запах лекарств (теперь уже дома, а не в больнице) и постоянное присутствие чужого человека.
Людмила Ивановна была деятельной натурой. Она начала "улучшать" быт. Сначала исчезли Маринины дорогие шампуни ("Зачем химией травиться, я хозяйственным мылом всё мою, и волосы гуще будут!"). Потом свекровь переставила посуду в шкафах так, как удобно ей. Марина часами искала свою любимую кружку, пока не нашла её на балконе с землей и ростком какого-то цветка внутри.
Потом пропало новое платье — то самое, синее, которое Марина купила себе на распродаже, откладывая по тысяче в месяц. Людмила Ивановна "постирала" его вместе с кухонными полотенцами и хлоркой. Платье село на три размера и покрылось белесыми разводами.
— Ой, а я думала, это тряпка какая-то, — равнодушно сказала свекровь, когда Марина, держа в руках обмякший комок ткани, стояла над мусорным ведром и пыталась не заплакать.
Исчезала еда. Йогурты, которые Марина покупала себе на завтрак на всю неделю, съедались за день. Сыр, отложенный для бутербродов, шел в утренние оладьи свекрови. А когда Марина попыталась возмутиться, Людмила Ивановна только пожала плечами:
— В семье всё общее. Или ты жадничаешь?
Игорь старательно держал нейтралитет, который больше походил на предательство.
— Мариш, ну потерпи, — шептал он ночью, когда мать наконец затихала на своей раскладушке, отделенная от них лишь тонкой ширмой, которую Игорь смастерил из старой простыни. — Ей некуда идти. Она скоро квартиру сдаст, деньги нам откладывает.
— Нам? — удивилась Марина. — Я не видела ни копейки.
— Ну, она на книжку кладет. Говорит, на внуков.
— Каких внуков, Игорь? В этой квартире даже хомяку тесно, а ты о детях думаешь?
Терпение Марины истончалось, как старая марля.
Однажды вечером Игорь пришел с работы мрачнее тучи. Марина, только проснувшаяся после дневного сна, подумала: "Наконец-то. Наверное, мать его достала".
— Что случилось? — осторожно спросила она.
— Мать, — буркнул Игорь, швыряя куртку на диван. — Весь мозг вынесла.
Сердце Марины дрогнуло от надежды. Может быть, он всё-таки понял? Может, сейчас скажет, что пора что-то менять?
— Представляешь, — Игорь прошел на кухню, достал из холодильника пиво, — говорит, что я неправильно обувь снимаю. Типа, надо сразу в тапки переобуваться, а не босиком ходить. Да я всю жизнь так хожу!
Марина молча смотрела на него. Он даже не видел её лица — всё его возмущение было о себе, о своем удобстве.
— И вообще, — продолжал Игорь, отпивая из бутылки, — она слишком рано ужинать начинает готовить. Я же в семь только прихожу, а она в пять уже всё на стол ставит. Остывает всё.
Марина развернулась и ушла в ванную, чтобы он не увидел слез.
Последней каплей стал не быт, и даже не теснота.
Марина взяла два дежурства подряд, чтобы получить отгул в свой день рождения. Она мечтала, как выспится, а потом они с Игорем сходят в ресторан, вдвоем, без "мамы".
Вернувшись утром домой, едва живая от усталости, она обнаружила, что дверь не открывается. Замок заело? Нет, закрыто на внутреннюю задвижку. Она нажала на звонок. Тишина. Позвонила еще раз, настойчивее.
За дверью послышалось шарканье, и недовольный голос Людмилы Ивановны спросил:
— Кто там?
— Это я, Марина! Откройте, почему закрыто изнутри?
Дверь приоткрылась ровно на цепочку. В щель выглянуло лицо свекрови, густо намазанное каким-то белым кремом.
— Ой, Мариночка, а ты чего так рано? Игорек говорил, ты завтра только.
— У меня отгул. Откройте дверь, я хочу войти в свой дом.
— Слушай, дочка, ты погуляй часок, а? — зашептала свекровь. — У меня тут гости. Подруги из поселка приехали, мы чай пьем, молодость вспоминаем. Неудобно как-то, ты уставшая, злая будешь...
Марина стояла за дверью, слушая голоса из квартиры. Один из них, громкий и восторженный, отчетливо произнес:
— Люда, ну ты молодец, что сына уговорила квартиру на тебя переписать! Теперь хоть спокойно можешь тут жить, никто не выгонит.
— Да уж, — засмеялась другая. — А невестка-то твоя где теперь будет?
— Да пусть о своей жилплощади думает, — беззаботно ответила Людмила Ивановна. — Пока молодая, родители помогут. А мне в моем возрасте куда деваться?
Марина стояла в подъезде, в квартире, за которую отдавала половину зарплаты, её не пускали на порог, а внутри обсуждали, как её выселить.
— Откройте. Немедленно, — произнесла она ровным голосом.
Людмила Ивановна закатила глаза, но цепочку сняла.
Квартира встретила Марину гулом голосов и запахом дешевых духов вперемешку с валерьянкой. За столом на кухне сидели три незнакомые пожилые женщины. На столе стояли парадные тарелки Марины — те самые, из английского сервиза, подаренного её родителями на свадьбу. В них лежали соленые огурцы, нарезанная колбаса и куски хлеба.
Но самое страшное было в комнате. Диван — их с Игорем диван — был сдвинут к стене. Посреди комнаты стоял круглый стол соседки, накрытый скатертью, а на нём... на нём стояла шкатулка Марины с украшениями. Раскрытая. Одна из гостей примеряла её серебряные серьги.
— Ой, Люда, а невестка-то у тебя богатая, смотри какое серебро, — восхищалась женщина.
Марина молча подошла к столу. Спокойно сняла серьги с ушей опешившей женщины. Взяла шкатулку, захлопнула её. Повернулась к гостям.
— Это не ваше, — сказала она тихо, ровно.
В тишине её голос прозвучал как удар.
В этот момент в замке снова повернулся ключ. Пришел Игорь — видимо, мама позвонила ему предупредить.
Марина стояла посреди комнаты, глядя на этот балаган. Усталость исчезла. Осталась только холодная, абсолютная ясность. Она посмотрела на мужа, который бочком пробирался в комнату, пытаясь улыбаться и нашим, и вашим.
— Игорек, ну скажи ей, мы же тихонько, — запричитала Людмила Ивановна, заметив выражение лица невестки.
— Людмила Ивановна, — Марина говорила медленно, отчеканивая каждое слово, — вы собираетесь переписывать на себя мою квартиру?
Свекровь растерялась лишь на секунду.
— Ну... это ж для твоего же блага, дочка. Чтобы у тебя было где жить, когда... ну, мало ли что в жизни бывает...
— Выгони их, — Марина повернулась к мужу. — Сейчас же. Всех.
— Мариш, ну ты чего... У людей праздник, день рождения у тети Вали... — начал было Игорь.
— У меня сегодня день рождения, Игорь, — Марина не повысила голоса, но посуда на столе зазвенела от того, как она произнесла эти слова. — У меня. А я стою в прихожей, потому что в моем доме обсуждают, как меня выселить.
— Ты эгоистка! — голос свекрови сорвался на визг. — Мы просто общаемся! Тебе жалко места? Жалко тарелок?
Марина посмотрела на свекровь, потом на мужа, который трусливо молчал, не смея перечить матери. И тогда она произнесла то, что зрело в ней все эти недели.
— Пока я зарабатывала, ты превратил нашу квартиру в коммуналку, — отчеканила она, глядя Игорю прямо в глаза. — Я рвала жилы, брала ночные смены, гробила здоровье, чтобы у нас был свой угол. Свой. А ты притащил сюда свою мать, которая ни во что меня не ставит, и позволяешь ей планировать, как меня отсюда выжить.
— Не смей так говорить про мою маму! — вдруг подал голос Игорь, покраснев. — Она меня вырастила! Она имеет право здесь находиться, это и мой дом тоже!
— Твой дом? — Марина устало усмехнулась. — Хорошо. Давай посчитаем. Первоначальный взнос дали мои родители. Ежемесячный платеж — с моей карты, потому что твоя зарплата уходит на "обслуживание машины" и твои хотелки. Ты здесь, Игорь, только прописан. Но это поправимо.
Она прошла в прихожую, открыла дверь настежь.
— Чтобы через пять минут здесь никого не было. Ни гостей, ни мамы, ни её раскладушки. Или я вызываю полицию. У меня тут посторонние люди, которые роются в моих вещах.
— Ты не посмеешь, — прошипела свекровь.
Марина достала телефон.
— Раз. Два...
Гостьи, почуяв неладное, начали суетливо собираться. Через минуту их ветром сдуло. Остались только Людмила Ивановна и Игорь.
— Сынок, ты посмотри, что она творит! Она же мать твою на улицу выгоняет! — театрально схватилась за сердце свекровь.
Игорь посмотрел на Марину взглядом, полным ненависти.
— Если мама уйдет, я уйду с ней.
Марина устало прислонилась к стене. Она ожидала, что будет больно. Что сердце разорвется. Но почувствовала только тяжелое облегчение — как после того, как вырвешь больной зуб.
— Знаешь, Игорь... Это лучшее, что ты можешь сейчас сделать. Забирай свои вещи. И мамины банки не забудь.
— Ты пожалеешь! Ты одна не потянешь ипотеку! Приползешь еще! — кричал Игорь, пока запихивал одежду в спортивную сумку. Людмила Ивановна рядом причитала, собирая свои кастрюли.
Марина молча наблюдала за ними. Она не знала, потянет ли. Ипотека на одну зарплату — это страшно. Но она позвонит маме, попросит взаймы на первые месяцы. Или найдет соседку — тихую студентку, которая будет платить половину и не учить её жить. Или возьмет еще полставки. Она справится. Потому что это будет её выбор, её усилие, её пространство.
Когда дверь за ними захлопнулась, в квартире наступила абсолютная тишина. Марина медленно прошла на кухню. На столе остались крошки и грязные тарелки. Она сгребла всё в мусорное ведро — вместе с "парадным" сервизом, который теперь вызывал только тошноту.
Потом она открыла окно. Холодный свежий воздух ворвался в душное помещение, пропахшее чужой старостью и валерьянкой. Марина вдохнула полной грудью. Впервые за три недели она могла дышать.
Она подошла к зеркалу. Под глазами залегли тени, кожа землистого цвета, но в глазах больше не было того загнанного выражения. Она была дома. Теперь — по-настоящему дома.
На телефон пришло уведомление от банка: "Списание по ипотеке выполнено успешно". Марина посмотрела на сумму и усмехнулась. Страшно. Очень страшно. Но это её страх, её ответственность, её жизнь.
— С днем рождения меня, — тихо сказала она отражению в зеркале.
Она достала из шкафа чистое постельное белье, застелила диван, выбросила в мусоропровод раскладушку и банки с подоконника. Потом набрала ванну с пеной, вылив туда остатки своего любимого геля, который свекровь не успела извести.
Вечером она будет пить чай в тишине. Завтра позвонит маме и честно расскажет, что случилось. Попросит денег в долг. Начнет искать подработку или соседку. Будет страшно, тяжело, но это будет её жизнь. Без коммунальных драм, без чужих людей в её пространстве. Только она, её выбор и её ответственность за этот выбор.