Запах свежей краски смешивался с ароматом кофе, который варил Олег. Катя сидела на голом ламинате и считала трещинки в потолке — их было ровно семь, как семь лет, что они с Олегом были вместе. Эхо отзывалось на каждый шорох, квартира еще не обжилась звуками. Это была их первая собственная квартира. Не съемная, где нельзя вбить гвоздь, не бабушкина «хрущевка» с запахом нафталина, а просторная «двушка» в новостройке, купленная кровью и потом, ипотекой и годами жесткой экономии.
— Катюш, тебе сахара два или, как обычно, ноль? — крикнул Олег с кухни.
— Ноль! — отозвалась она, потягиваясь. — Слушай, мне до сих пор не верится. Я всё жду, что сейчас придет хозяйка и скажет, что мы слишком громко дышим.
Олег вошел в комнату с двумя кружками, аккуратно перешагивая через нераспакованные коробки с книгами. Он был надежным, как этот бетонный пол. Они собирались пожениться через три месяца, сразу после того, как закончат с основной мебелью.
— Привыкай, — он сел рядом и приобнял её за плечи. — Теперь хозяйка ты. И никто не имеет права указывать, как нам жить.
Идиллию нарушила трель домофона. Катя вздрогнула. Гостей они не ждали — новоселье планировалось только в следующие выходные.
— Это, наверное, доставка шкафа, — предположил Олег, поднимаясь.
Но на пороге стояла не доставка. Там, с огромным тортом «Прага» и пакетом, из которого торчали домашние тапочки, стояла Валентина Сергеевна. Мама.
— А я думаю, дай-ка сюрприз сделаю! — громко объявила она, проходя в прихожую и по-хозяйски оглядываясь. — Ну, показывайте свои хоромы. Ох, высоко-то как забрались, лифт хоть работает?
Катя растерянно посмотрела на Олега, тот лишь пожал плечами, натягивая вежливую улыбку. Отношения с тещей у него были ровные, дистантные, что всех устраивало.
Мать обошла квартиру медленно, как инспектор санэпидстанции. Потрогала обои, цокнула языком, глядя на вид из окна, проверила напор воды в ванной.
— Ну что, неплохо, — вынесла она вердикт, усаживаясь на единственный стул на кухне. — Правда, коридор узковат, и плитка маркая. Я бы бежевую взяла. Но для начала пойдет.
За чаем разговор тек вяло, пока Валентина Сергеевна не отставила чашку и не посмотрела на дочь тем самым взглядом, от которого у Кати с детских лет холодело внутри. Взгляд «мне что-то нужно, и ты не посмеешь отказать».
— Кать, дело у меня к тебе есть. Серьезное.
— Что случилось, мам? — напряглась девушка.
— Да ничего страшного, — мать махнула рукой, словно отгоняя муху. — Тут такое дело... Пенсионный фонд, будь он неладен. Мне, чтобы надбавку ветеранскую оформить и к поликлинике хорошей прикрепиться, нужна прописка в этом районе. У меня-то прописка областная, сама знаешь, там врачей нет, одни коновалы. А у меня давление, спина...
Она тяжело вздохнула, демонстративно потирая поясницу.
— И что нужно? — осторожно спросил Олег.
— Да пустяк. Пропишите меня временно. Месяцок-другой, пока я все бумажки соберу, льготы оформлю. А потом я сама выпишусь. Мне ваша площадь не нужна, у меня своя квартира есть. Просто штамп в паспорте, формальность.
Катя закусила губу. Она знала, что с документами лучше не шутить. Но перед ней сидела мама. Постаревшая, с сеткой морщин, жалующаяся на здоровье. Как можно отказать матери в такой мелочи? Тем более, квартира действительно ее, мамина, никуда не делась.
— Мам, ну я не знаю... Это же документы переделывать, МФЦ, очереди...
— Ой, да какие очереди сейчас! Всё электронно! — оживилась Валентина Сергеевна. — Катюш, ну ты же не чужому человеку помогаешь. Я тебя вырастила, ночей не спала. А ты матери в бумажке отказываешь? Не по-людски это.
Олег молчал, предоставив решение невесте. Это была её мать.
— Ладно, — выдохнула Катя. — Только временно, мам. На три месяца.
— Конечно, доченька! Мне больше и не надо! — просияла Валентина Сергеевна.
Если бы Катя знала, что этот момент станет точкой невозврата, она бы сожгла свой паспорт прямо там, на кухне.
Процедура в МФЦ прошла быстро. Валентина Сергеевна получила заветный штамп о регистрации и укатила к себе. Жизнь потекла своим чередом. Олег и Катя выбирали шторы, спорили о цвете дивана и готовились к свадьбе.
Странности начались через три недели.
Сначала мама привезла пару коробок. «Пусть у вас постоят, я балкон разбираю, мешают». Потом появилась с чемоданом зимних вещей. «Чтобы моль не поела, у вас тут сухо». Катя не придавала этому значения, списывая на мамину активность.
А однажды, вернувшись с работы пораньше, Катя обнаружила, что ее ключ не проворачивается в замке. Дверь была открыта изнутри. В прихожей стояли три огромных баула, перевязанных скотчем. Из кухни пахло тушеной капустой — запахом, который Олег терпеть не мог.
— Мам? — Катя вошла в кухню.
Валентина Сергеевна стояла у плиты в халате и помешивала что-то в кастрюле.
— О, пришла уже? А я тут решила вас покормить, а то вы на своих бутербродах желудки испортите.
— Мам, а что это за сумки в коридоре?
Мать выключила конфорку, вытерла руки о полотенце и повернулась. Лицо ее было спокойным, даже слишком.
— Это мои вещи, Катя. Я переехала.
Катя замерла. В голове не укладывалось.
— В смысле... переехала? К нам? Зачем? У тебя же ремонт?
— Нет у меня ремонта, — отрезала Валентина Сергеевна. — И квартиры больше нет. Я ее продала.
Земля качнулась под ногами. Катя оперлась о косяк двери.
— Продала? Когда? Зачем?
— Неделю назад сделку закрыли. А зачем — это мое дело. Деньги нужны были. Да и зачем мне одной в двушке куковать? Скучно, страшно. А у вас тут комната пустует. Вы же все равно детей пока не планируете, я слышала. Вот я в меньшей комнате и поживу.
— Мама, ты что говоришь?! — голос Кати сорвался на крик. — Мы жениться собираемся! Это наша спальня, наш кабинет, детская в будущем! Ты почему с нами не посоветовалась?! Где деньги от продажи?!
Губы Валентины Сергеевны сжались в тонкую линию, и в глазах ее блеснула сталь.
— Не кричи на мать. Деньги я в надежное место вложила, не твоего ума дело. А жить я буду здесь. Я здесь прописана, имею полное законное право.
Вечером был ад. Олег, узнав новости, окаменел от ярости. Он был сдержанным человеком, но ситуация выходила за рамки любого здравого смысла.
— Валентина Сергеевна, — чеканил он каждое слово, сидя за столом переговоров, в который превратилась их кухня. — Мы уважаем вас, но жить вместе мы не договаривались. У вас была квартира. Где она?
— Я же сказала, продала! — огрызнулась теща. — И не смей меня допрашивать, мальчишка. Ты здесь вообще никто, пока кольца на пальце нет. А я — мать собственницы. И я тут зарегистрирована. Попробуйте выгоните.
Она встала и демонстративно ушла в меньшую комнату, плотно закрыв за собой дверь. Вскоре оттуда донесся звук работающего телевизора.
Катя сидела, закрыв лицо руками. Ей было стыдно. Стыдно перед Олегом, стыдно за мать, страшно за будущее.
— Кать, — Олег сел рядом и взял ее за руки. Его ладони были холодными. — Это нужно решать. Сейчас. Завтра же. Пусть она снимает квартиру на эти деньги, пусть делает что хочет. Но жить с нами она не будет. Я не подписывался на коммуналку с твоей мамой.
— Я понимаю, Олежек, я все понимаю... Я поговорю с ней завтра, когда она остынет.
Но завтра разговора не получилось. И послезавтра тоже. Валентина Сергеевна заняла глухую оборону. Она вела себя так, словно жила здесь всегда. Переставила вещи на кухне («так удобнее»), выбросила Катин любимый цветок («он кислород воровал»), начала комментировать, во сколько Олег приходит с работы и сколько воды они тратят.
Любая попытка заговорить о переезде заканчивалась спектаклем. Валентина Сергеевна хваталась за сердце, пила корвалол литрами, обвиняла дочь в неблагодарности.
— Я тебе жизнь дала! Я ночей не спала, когда ты болела! А ты меня на улицу гонишь, как собаку? — кричала она так, что слышали соседи.
Через неделю Олег поставил ультиматум.
— Я сегодня ночую у друга, — сказал он, собирая сумку. — Я не могу так больше, Кать. Я прихожу домой и чувствую себя в тылу врага. Либо ты решаешь вопрос с мамой, либо... я не знаю. Но так жить я не буду.
Катя осталась одна. Точнее, вдвоем с матерью, которая ходила по квартире с видом победительницы.
На следующее утро Катя, отпросившись с работы, пошла к юристу. Пожилой мужчина в очках долго изучал документы, хмурился, а потом снял очки и потер переносицу.
— Ситуация сложная, Екатерина. Она пенсионерка, ваша близкая родственница. Вы сами дали согласие на вселение и регистрацию. То, что регистрация временная — это плюс, но... Она заявит в суде, что продала единственное жилье и ей негде жить. Суд может встать на ее сторону и обязать вас предоставить ей право проживания до конца срока регистрации, а то и продлить его. Выселить мать в никуда — это процесс на годы. Тем более, если она докажет, что находится у вас на иждивении. Таких матерей я вижу каждую неделю.
— На каком иждивении? — удивилась Катя. — У нее пенсия, деньги от продажи квартиры!
— А вы видели эти деньги? — прищурился юрист. — Она скажет, что потеряла их, украли, отдала долги. И всё. Она бедная несчастная пенсионерка. Кстати, а зачем она продала квартиру?
— Сказала, деньги нужны были.
Юрист покачал головой.
— Проверьте-ка вы, когда именно была продажа. И документы на регистрацию. Тут что-то нечисто. Такие спонтанные продажи и переезды редко бывают случайными.
Выйдя из конторы, Катя чувствовала себя так, словно ее окунули в холодную воду. В голове крутилась мысль: «Мама не могла так поступить. Она сложная, но не враг же».
Она решила провести собственное расследование. Позвонила тете Любе, маминой сестре, с которой они редко общались.
— Тетя Люба, привет, это Катя.
— О, Катюша! — голос тетки был удивленным. — Сколько лет, сколько зим. Чего звонишь?
— Да я хотела узнать, как у мамы дела... Она квартиру продала, вы не знаете, что случилось?
В трубке повисла тишина.
— Продала? — переспросила тетка. — Катя, ты что, с луны свалилась? Валька квартиру еще три месяца назад на продажу выставила. Сразу, как узнала, что вы ипотеку берете. Она ж хвасталась мне: «Сейчас Катька купит, я к ней переберусь, а свои метры продам и деньги Славке отправлю».
Славка. Старший брат Кати. Любимчик. Он жил в другом городе, вечно встревал в какие-то аферы, прогорал в бизнесе и тянул из матери деньги. Катя о нем не слышала уже года два.
— Славке? — у Кати пересохло в горле.
— Ну да. У него там долги какие-то страшные, коллекторы. Валька говорила, спасать надо сыночку. А ты, мол, девка пробивная, с мужиком, не пропадешь. А жить она с вами будет, вам же помощь нужна.
Катя выронила телефон. Экран пошел трещинами, но она этого даже не заметила. Пазл сложился. Это не было спонтанным решением. Это была спланированная операция. Мать ждала, пока они купят квартиру. Придумала сказку про льготы, чтобы получить прописку. Продала свое жилье, чтобы отдать деньги брату-неудачнику, и обеспечила себе беззаботную старость на шее у дочери.
Домой Катя возвращалась с твердым намерением расставить все точки над «i». В душе вместо привычной жалости и вины поднималась холодная, яростная решимость.
Она вошла в квартиру. Мать сидела на диване в большой комнате и смотрела сериал, положив ноги на журнальный столик. На ногах были грязные уличные тапки.
— О, явилась, — буркнула она. — Сходи за хлебом, я забыла купить.
Катя прошла к телевизору и выдернула шнур из розетки. Экран погас.
— Эй! Ты чего творишь? — вскрикнула Валентина Сергеевна.
— Собирай вещи, — тихо сказала Катя.
— Чего? — мать поперхнулась воздухом.
— Я сказала, собирай вещи. Я знаю про Славку. Знаю, что ты продала квартиру, чтобы закрыть его долги. Знаю, что ты планировала это три месяца назад. Ты использовала меня. Ты обманула меня с пропиской.
Лицо Валентины Сергеевны изменилось. С него слетела маска обиженной пенсионерки, проступили хищные, злые черты.
— И что? — прошипела она. — Да, помогла сыну! Ему нужнее! У него беда, а ты тут в шоколаде катаешься, хоромы купила! Тебе жалко для брата? Для матери угла жалко?
— Это не твой угол, мама. Это мой дом. И Олега. Ты обманом проникла сюда.
— Я здесь прописана! — голос поднялся до крика. — Ты меня не выгонишь! Я вызову полицию! Скажу, что ты меня бьешь!
Катя достала из сумки распечатку, которую дал юрист, и бросила на стол.
— Юрист сказал, что есть статья за мошенничество. Ты ввела меня в заблуждение, чтобы завладеть правом проживания. И еще. Я позвонила Олегу. Если ты не уедешь сегодня, мы вызовем мастера поменять личинки в замках и подадим в суд. Да, это будет долго. Но я сделаю твою жизнь здесь невыносимой. Я отключу свет, воду, интернет. Я приведу сюда толпу друзей, и мы будем устраивать вечеринки каждую ночь. Ты этого хочешь?
Валентина Сергеевна вскочила, лицо ее пошло красными пятнами. Она поняла, что привычные манипуляции не работают. Дочь, всегда такая покладистая, смотрела на нее взглядом чужого человека.
— Неужели ты устроишь скандал маме и разрушишь семью из-за жилья? — выплюнула она, глядя Кате прямо в глаза. — Из-за квадратных метров? Ты готова мать родную на улицу выкинуть ради мужика, который тебя бросит через год?
Эти слова, словно пули, должны были пробить броню совести. Раньше Катя бы заплакала, начала оправдываться. Но сейчас она вспомнила Олега, который ночует у друга. Вспомнила свои мечты о тихих вечерах. Вспомнила брата, который палец о палец не ударил, но получил миллионы.
— Семью разрушила ты, мама, — твердо ответила Катя. — В тот момент, когда решила, что меня можно использовать как расходный материал. Славке нужны деньги? Вот к нему и езжай. Пусть он тебя селит.
— У него однокомнатная съемная! Куда я поеду?!
— Это твои проблемы. У тебя есть пенсия. Снимай комнату. Собирайся. Я жду час. Потом выношу вещи на лестничную площадку.
Валентина Сергеевна начала кричать, проклинать, хвататься за сердце, падать на диван. Катя просто стояла и смотрела. Она видела не умирающего лебедя, а плохую актрису. Через десять минут спектакль закончился. Поняв, что зрителей нет, мать встала, злобно сплюнула на пол и пошла в меньшую комнату.
— Будь ты проклята, — бросила она. — Чтобы твои дети так же с тобой поступили.
Катя молчала. Она слушала, как летают вещи в сумки, как хлопают дверцы шкафа. Каждый звук был как удар молотка, забивающего гвоздь в крышку гроба их отношений. Но вместе с болью приходило и странное, пьянящее чувство свободы.
Через час Валентина Сергеевна, пыхтя, вытащила баулы в коридор. Она не посмотрела на дочь, не попрощалась. Просто хлопнула входной дверью так, что посыпалась штукатурка.
Катя подошла к двери и закрыла ее на верхний замок. Потом на нижний. Потом накинула цепочку. Спохватилась, что личинки все равно надо менять — у матери был комплект ключей.
Она прислонилась спиной к двери и опустилась на пол. Тишина. В квартире снова была тишина. Но теперь она не казалась звенящей от счастья. Она была тяжелой, густой.
Телефон вибрировал. Звонил Олег.
— Да? — голос Кати дрожал.
— Кать, ты как? Я иду домой. Купил твои любимые эклеры.
— Иди, — прошептала она. — Мамы больше нет. В смысле... она уехала.
— Насовсем?
— Насовсем.
Катя положила трубку и просто сидела в тишине. Пустота внутри была не от жалости к матери — та сделала свой выбор давно. Пустота была от понимания, что самые близкие люди иногда предают тебя планомерно, расчетливо, с холодной головой.
Она встала, прошла на кухню, где на столе еще стоял стакан с недопитым матерью соком. Взяла его, подошла к раковине и вылила. Потом, подумав секунду, бросила стакан в мусорное ведро.
Завтра она вызовет мастера для замены личинок. Послезавтра подаст иск о снятии матери с регистрации через суд, как утратившей право пользования. Это будет грязно, долго и неприятно. Родственники будут звонить и стыдить. Брат, возможно, объявится с угрозами.
Но это будет завтра. А сегодня вечером вернется Олег, они заварят свежий кофе, и в их доме снова будет пахнуть только их жизнью. И никто, ни одна живая душа, больше не скажет ей, что она обязана жертвовать своим счастьем ради чужого комфорта. Даже если этот человек подарил ей жизнь.