Знаете, как это бывает? Иногда всё летит в тартарары не из-за скандала. А из-за паузы. Из-за того, как человек отводит глаза, чтобы их не видели. У меня это случилось в прошлую субботу. Вернее, началось раньше, но оформилось ровно тогда.
Я, Антон, тридцать восемь лет, инженер-проектировщик. И я сейчас расскажу вам, как моя жена Катя, зацепив взглядом салатницу, убила наш десятилетний брак. Не специально. Просто её подруга Ира, моя тёща в двадцать пятом поколении по части такта, не смогла удержать язык за зубами.
Но давайте не с конца. И даже не с начала. Давайте с середины, с той самой странности, которая, как теперь ясно, была предвестником.
Она вернулась из отпуска подружкой. Не «с подругами», а именно «подружкой». Вся какая-то лёгкая, с новой стрижкой, с непривычным парфюмом, пахнущим кокосом и чем-то ещё. Обняла меня на пороге как родственника, которого надо поздороваться. Не вжимаясь, а так, касаясь плечами.
— Ну как, Антон? Скучал? — спросила она, уже проходя в спальню с чемоданом.
— Ага, — ответил я. И добавил, пытаясь вернуть прежний тон: — Без тебя даже холодильник грустил, открываться не хотел.
Она фальшиво рассмеялась. Это был первый звонок. Фальшь. Раньше она просто сказала бы: «И правильно, пусть знает своё место». А тут — этот дежурный смешок, будто отыграла обязательную программу.
Вечером она весь уткнулась в телефон. Я варил кофе.
— Кого это ты там так оживлённо пишешь? — спросил я со спины, стараясь, чтобы прозвучало не как допрос, а как интерес.
Она вздрогнула. Физически вздрогнула, плечи дёрнулись.
— Да так... Иру. Рассказываю про поездку.
— А что, вечером в субботу не расскажешь? — я всё ещё пытался шутить.
— Антон, не приставай, ладно? — её голос резко стал колючим, сухим. — Устала я с дороги, голова раскалывается.
Она встала и ушла в спальню, притворив дверь. Не захлопнула. Притворила. Это всегда было хуже.
Тогда, месяц назад, я списал на усталость. Теперь-то я понимаю: она не Ире писала. Она писала ему. А моё присутствие, мои вопросы, моя попытка пошутить — всё это было для неё раздражающим шумом, помехой в её сладком, отдельном мире воспоминаний.
Самое поганое, что я чувствовал. Чувствовал кожей, как что-то ушло. Недавно пересматривал наши старые видео. С её дня рождения, три года назад. Она смотрела на меня тогда. Понимаете? Смотрела. А потом, после того отпуска, её взгляд стал скользить мимо. Он упирался в мою бровь, в ухо, в пространство за моей спиной. И я ловил себя на мысли: что он там ищет?
А потом была та самая суббота. К нам приехали гости: та самая Ира с мужем Васей. Сидели, ели мою пасту с морепродуктами. Говорили о цене на бензин, о новом ТЦ, о том, как Васю на работе чуть не сократили. Нормальная такая, бытовая трескотня.
Ира, под вторым бокалом вина, разошлась.
— А помнишь, Кать, того серфера? С татуировкой? Ты же тогда в вайбере мне сбросила, типа, «ой, какой красавчик-то попался»!
Катя не побледнела. Она позеленела. Буквально. Весь цвет лица куда-то слился. Она замерла с вилкой в руке. Висящий в воздухе кусок кальмара вдруг показался мне самым жалким и символичным предметом в мире.
Вася закашлялся. Я отпил воды. Поставил стакан на стол. Чётко, чтобы был звук. Чтобы все очнулись.
— Какого серфера? — спросил я. Голос был тихим, ровным. Таким, каким я обычно обсуждаю с заказчиком нестыковки в проекте.
Ира очнулась первой.
— Да я шучу! Это я про свой отдых в Сочи! Кать, ну ты чего?
Она нервно засмеялась, толкнула Катю локтем в бок. Та молчала. Смотрела на тарелку так, будто хотела её испепелить взглядом.
Гости уехали через двадцать минут, ссылаясь на внезапную головную боль у Иры. Мы остались вдвоём. Она стала быстро собирать со стола, греметь посудой.
— Катя.
— Что?
— Какой серфер?
— Да никакого, Антон! Ира дура, ты же знаешь! Выпьет и начинает нести чушь!
— Он из какой страны?
Она обернулась. В её глазах было дикое, животное раздражение. Не раскаяние. Не ужас. А именно раздражение. Как будто я наступил на её любимую мозоль.
— Ты что, мне не веришь? Ты ей веришь больше, чем мне?!
— Я верю тому, как ты позеленела. Такого оттенка лица я у тебя ещё не видел. Давай, рассказывай. Как зовут? Где познакомились? У бассейна? На пляже?
Она швырнула губку в раковину.
— Да зачем тебе это?! Чтобы потом ещё десять лет ты мне это припоминал?! Это было ничего! Пустое! Мы просто общались!
— «Общались», — я повторил это слово, растягивая его. — А почему тогда Ира про «красавчика»? Вы с ней про всех своих собеседников так восторженно отзываетесь? Или только про тех, с кем «общаешься» особенно близко?
Молчание. Она упёрлась взглядом в окно, в темноту.
— Его звали Лукас. Он был из Аргентины. Инструктор. И да, мы... у нас было. Два раза. Ну, три.
Она говорила это так, будто сообщала, что купила лишнюю булку хлеба. С вызовом. С лёгкой даже дерзостью. А потом голос сломался.
— Но это ничего не значило, Антон! Клянусь! Это было там... это была другая планета! Солнце, море, всё не по-настоящему! Я люблю тебя! Я вернулась к тебе!
Я рассмеялся. Это был короткий, сухой, неприятный звук.
— Поздравляю с возвращением. А я-то тут всё десять лет думал, что мы на одной планете живём. Оказывается, я тут один, на скучной, «настоящей». А ты — туда, на ту, солнечную, где можно «ничего не значаще» переспать с первым встречным.
— Он был не первый встречный! — выкрикнула она. И сразу схватилась за рот. Это был лучший момент всего вечера. Искренний, неконтролируемый. Она выдала то, что думала на самом деле. Для неё он был кем-то. Значимым.
Я встал.
— Всё понятно.
— Куда ты?
— К Марку. На неделю. Мне нужно, чтобы тебя здесь не было.
— Это мой дом!
— Дом? — я оглядел кухню. Нашу кухню. — Дом — это где тебе не надо врать. Похоже, для тебя это не тут.
У друга я пробыл не неделю, а десять дней. Сергей, слава ему, не лез с дурацкими советами. Просто поставил передо мной бутылку виски и сказал: «Не свисти, просто наливай, если надо». Я не пил. Я ходил по его балкону и курил, хотя бросил в институте. Думал не столько о ней, сколько о себе. Кем я стану, если вернусь?
Представьте. Она задерживается на работе. Я звоню. «Где ты?» — «На совещании». И я буду сидеть и гадать: совещание? Или Лукас? Она поедет в командировку. В Санкт-Петербург. А я буду проверять, есть ли прямые рейсы в Буэнос-Айрес. Это не жизнь. Это администрация тюрьмы, где я буду и надзирателем, и заключённым.
Я встретился с ней в кафе. Неприятном, бездушном, сетевом. Нарочно.
— Я подам на развод, — сказал я, не дожидаясь, пока она снимет пальто.
Она заплакала. Искренне, навзрыд. Люди за соседними столиками отворачивались.
— Антон, нет... Пожалуйста... Я всё исправлю. Мы сходим к психологу. Я всё расскажу. Я больше никогда...
— Никогда что? — перебил я. — Никогда не поедешь в отпуск? Никогда не встретишь другого Лукаса? Или никогда не попадёшься? Нет, Катя. Исправить можно сломанный стул. А исправить то, что ты смотришь на меня и видишь дурака, который повёлся на твои рассказы про экскурсии, когда у тебя между ног был аргентинец... Это не чинится.
Сейчас прошло полгода. Квартиру продали. Я снял другую. Первое время было невыносимо тихо. Потом я поймал себя на том, что насвистываю какую-то дурацкую мелодию, собирая на завтрак бутерброд. Один. И это не было грустно. Это было... нейтрально. Моё.
Недавно позвонил общий знакомый, сказал, что Катя уже с кем-то встречается. Я ожидал, что меня кольнёт. Ничего. Пустота. И в этой пустоте — странное облегчение. Её жизнь теперь происходит где-то там, за пределами моей атмосферы. И она больше не может её отравить.
Я не стал мудрее. Не стал сильнее. Я стал проще. Я понял одну вещь: есть поступки, после которых склеить две чашки можно. А есть — после которых проще выбросить осколки и купить новые. Да, жалко старых. Они были любимые. Но пить из них уже невозможно. Всё время будешь бояться порезаться.
А вы сталкивались с ситуацией, где одна спонтанная фраза постороннего человека перевернула всё с ног на голову? Не обязательно в отношениях — может, на работе, в дружбе. Что это была за фраза?