Он выбросил клубнику в шесть утра. Вывалил из пластиковой коробки прямо в мусорное ведро, даже не глядя. Ягоды упали глухо, поверх вчерашней семги и остывшего соуса. Потом он сел за стол и стал ждать, когда она проснётся.
Ключ повернулся в замке без четверти семь. Он не пошёл встречать. Слушал, как в прихожей падает одна туфля. Потом вторая.
— Саша?
Она просунула голову в дверь кухни. Была в том чёрном платье, волосы растрёпаны, одна серёжка отсутствовала.
— Ты не спишь. — Это было не вопрос, а констатация.
— Не сплю. Выбрасывал клубнику. Протухла.
— Прости. Я... телефон сел. Потом не поймать такси. Осталась у Марины.
Он посмотрел на её шею. Чуть ниже уха. Крошечное, но ясное пятно.
— У Марины, — повторил он. — У которой вчера, в шесть вечера, начались роды. И которой, если верить твоим же сообщениям, ты собиралась помочь собраться в роддом. Как она, кстати?
Аня замерла в дверном проёме. Рот приоткрылся, но звука не было.
— Ладно, — сдалась она почти сразу. Голос стал плоским, без эмоций. — Не у Марины.
Она прошла на кухню, села напротив. Тяжело. Стул скрипнул.
— Кто он? — спросил Саша.
— С коллегами сидели. После корпоратива. Я вышла покурить на крыльцо, а он... подошёл.
— Имя, Аня.
— Дима. Из отдела логистики.
— Женат?
— Да.
— Дети?
— Двое.
— Обещал уйти от жены?
Она резко, почти истерически, рассмеялась.
— Конечно, обещал! Ты что, сценариев не читал? Это обязательный пункт.
— А ты веришь?
— Мне хочется верить. Тебе-то я всегда верила. Вот ведь ирония.
Он встал, налил в стакан воды из-под крана. Выпил залпом. Руки, чёрт побери, не дрожали.
— Почему? — спросил он, глядя в раковину. — В смысле, вообще, зачем? У нас же всё... нормально.
— Нормально, — с каким-то странным облегчением повторила она. — Именно. «Нормально». Ты говоришь «нормально», а я слышу «предсказуемо до тошноты». Каждая суббота — уборка. Каждое воскресенье — родители. Ты целуешь меня в лоб, когда уходишь на работу. Ровно в семь сорок. Ты не смотришь на меня так, будто я что-то взорвала. А он смотрит.
Саша обернулся.
— Так, стоп. Ты изменяешь мне, потому что я... стабильный? Потому что я целую тебя в лоб, а не как у вас там, в логистике?
— Не смейся.
— Я не смеюсь, Анечка. Я пытаюсь понять алгебру этой ерунды. У нас ипотека, общий счёт, планы на балкон... и ты всё это ставишь на кон из-за какого-то взгляда?
— Не из-за взгляда! — она ударила ладонью по столу. Тишины не стало. — Из-за того, что я для него — событие. А для тебя я... я как этот чайник. Есть. Работает. Удобно.
Он медленно подошёл к столу, сел. Пристально посмотрел на неё.
— Во сколько?
— Что?
— Во сколько это случилось? Вчера. Хронологию давай.
— Саш...
— Во сколько, Аня?
Она отвела глаза.
— Около одиннадцати. Мы вышли из ресторана.
— В одиннадцать. А наш ужин был на восемь. Три часа. У тебя было три часа, чтобы позвонить и сказать: «Саш, я задерживаюсь». Или «Саш, я не приду». Или просто «Саш...». Но ты выбрала тишину.
— Телефон сел! — выкрикнула она.
— Вретёшь, — спокойно сказал он. — Я звонил на стационарный в ресторан в полдесятого. Мне сказали, что корпоратив «Лаборатории» уже разъехался. Значит, ты была уже на связи. Но не со мной.
Она замолчала. Сжалась в комок. Потом спросила шёпотом:
— Ты звонил в ресторан?
— Я звонил везде. В ресторан. В больницы. В морги, Аня. Представляешь? Сидел тут с твоей остывшей семгой и обзванивал морги.
Она закрыла лицо руками.
— Боже...
— Так что хватит про севший телефон. Телефон у тебя был. Просто я был в самом конце списка. После коллег, после коктейля, после него. Даже после таксиста, наверное.
Он вдруг встал и, не глядя на неё, пошёл в спальню. Вернулся с её телефоном в руке. Положил на стол.
— Разблокируй.
— Что?
— Разблокируй. Покажи переписку. С Димой из логистики.
— Не дам.
— Боишься? Или стыдно?
— Это моё личное! — её голос снова сорвался на крик.
— Отлично, — он кивнул. — Вот и вся наша проблема в одном предложении. «Это моё личное». А наше общее — это ипотека, да? И планы на балкон.
Он толкнул телефон к ней. Он проехал по столу и упал на пол. Никто не наклонился, чтобы поднять.
— Что ты хочешь от меня, Саша? — спросила она устало. — Чтобы я валялась в ногах? Я валяюсь. Смотри. — Она соскользнула со стула на колени. Драматично и нелепо. — Прости меня. Я больше никогда.
— Встань, — сказал он безразлично. — Это не работает. Ты в августе тоже так делала?
Она замерла на полу. Подняла на него глаза.
— Как... ты знаешь про август?
— Я не знал. Теперь знаю. Спасибо за подтверждение.
Она вскочила. Лицо исказила ярость.
— Ты сволочь!
— Возможно. Но я не тот, кто ночевал вчера не дома. Продолжим? Первый раз был в августе. Где?
Она тяжело дышала, будто только что пробежала марафон.
— На той... конференции. В Питере.
— А я думал, ты с подругами в спа ездила. Ну да ладно. Вчера вы только целовались? Или тоже...
— Только целовались! Клянусь!
— А в Питере?
Она молчала.
— Ясно, — он сказал. — Спасибо за честность. Хоть что-то.
На кухне снова воцарилась тишина, но не та литературная, а обычная, бытовая — с гулом холодильника и капающим краном.
— Я уйду, — сказала Аня. — Сейчас соберу вещи.
— А зачем?
Она ошарашено посмотрела на него.
— Как... зачем? Ты же ненавидишь меня сейчас.
— Я не знаю, что я сейчас, — честно признался он. — Ненависть — это слишком энергозатратно. У меня даже злости нет. Пустота. Как в том мусорном ведре. Ты туда хочешь? Иди, собирайся.
Но она не пошла. Она упёрлась руками в столешницу.
— Я не хочу уходить.
— Почему?
— Потому что это мой дом. Потому что я люблю тебя. И ненавижу его за то, во что он меня втянул. И ненавижу себя. И хочу, чтобы ты меня остановил. Запретил. Ударил даже. Сделай что-нибудь!
— Моя работа — тебя останавливать? — он удивлённо поднял брови. — Ты взрослый человек, Аня. Ты всё решила сама. В одиннадцать вечера. В августе. И вот сейчас. Я здесь вообще ни при чём.
Это, кажется, добило её больше всего. То, что он отказывался играть в её драму. Не кричал, не бил посуду, а просто... констатировал.
— Что нам делать? — она спросила, и в её голосе впервые за утро прозвучала настоящая, детская беспомощность.
— Не знаю. Я вообще сейчас ничего не могу решить. Мой мозг отказывается. Он переваривает тот факт, что моя жена вчера целовалась с каким-то Димой в подъезде. Или где вы там?
— В машине. У него немецкая, серая. Он любит говорить про коробку передач.
— Поздравляю, — он процедил. — Очень содержательно. А я в это время тут клубнику мыл. Каждая ягода, блин, индивидуально. Чтобы ты оценила.
Она вдруг фыркнула. Потом рассмеялась. Истерично, громко, с надрывом.
— Боже, какой же мы абсурд! Я говорю про коробку передач, а ты — про клубнику! Мы с разных планет!
— Нет, — холодно остановил он. — Мы с одной планеты. Ты просто решила слетать в гости. И вернулась, когда закончилось топливо.
Она перестала смеяться. Вытерла глаза тыльной стороной ладони.
— И что теперь? Молча страдать? Ходить к психологу? Разъезжаться?
— Аня, — он устало вздохнул. — Сейчас я пойду в душ. А потом, может быть, посплю. Или пойду гулять. А вечером... не знаю. Вернусь ли. А ты делай что хочешь. Можешь собирать вещи. Можешь мыть посуду — там с прошлого вечера полно. Можешь позвонить Диме, рассказать, какой я несправедливый. Мне, честно, уже всё равно.
Он вышел из кухни. Постоял в коридоре, прислушиваясь. Ни звука. Потом пошёл в ванную, включил воду. И только там, под шум струй, позволил себе сесть на край ванны и опустить голову в ладони. Без слёз. Просто потому, что голова стала слишком тяжёлой.
Когда он вышел, закутанный в полотенце, она мыла посуду. Стояла у раковины, в его старой футболке, и скребла сковородку от пригоревшего соуса. Делала это с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба вселенной.
— Не могла оставить? — пробормотал он, проходя мимо.
— Не могла, — ответила она, не оборачиваясь. — Меня бесят засохшие кастрюли. Ты же знаешь.
Он знал. Он вышел в комнату, стал одеваться. Джинсы, свитер, носки.
— Ты куда? — её голос донёсся с кухни. В нём снова была тревога.
— Гулять.
— Вернёшься?
— Не знаю. Возможно.
Он надел куртку, взял ключи. На пороге обернулся. Она стояла в проходе, с мокрыми руками, смотрела на него.
— Скажи что-нибудь, — попросила она.
— Что?
— Ну, я не знаю... «Сволочь». Или «Я тебя ненавижу». Или... «Давай попробуем». Что-нибудь человеческое.
Он подумал. Пожал плечами.
— Клубника действительно протухла. Жалко денег.
И вышел, закрыв дверь.
Он не пошёл в парк. Он сел на лавочку у детской площадки во дворе. Было холодно. Он смотрел, как мама пытается натянуть трёхлетке варежки, а тот орёт и вырывается. Обычная жизнь. Чужая.
В кармане зажужжал телефон. Он посмотрел. Аня. Сбросил. Через минуту пришло сообщение: «Вернись. Пожалуйста».
Он не ответил. Заблокировал экран. Посмотрел на качели, качающиеся на ветру. Пустые.
---
А в вашей жизни было так, что все «правильные» слова казались фальшивыми, а сказать можно было только про испорченную клубнику или про коробку передач? Где проходит грань между «выяснять отношения» и просто констатировать факты, которые уже ничего не изменят?
Если такие истории находят в вас тихий, негероический отклик — поставьте лайк и подпишитесь. Здесь не дают советов. Здесь просто делят молчание на двоих.