Авокадо. Видел бы ты, как она ковыряла в нём вилкой. Словно пыталась найти в этой зелёной каше ответ на вопрос, который я ещё не успел задать. Мы сидели на кухне. Три дня, как она вернулась.
— Что, невкусно? — спросил я.
— Вкусно. Просто… — она отложила вилку. — Вспомнила. Там один тип, Димка, на полном серьёзе доказывал, что к красной икре идеально подходит не лимон, а манго. Представляешь? Манго! Говорил, это «экзистенциально».
Димка. Не «парень из отеля», не «смешной чувак». Димка. Как будто она говорила про старого друга. Горло моё сжалось.
— И кто этот философ от кулинарии? — я сделал глоток кофе. Он был холодным и горьким.
— Да так. Отдыхал один. Мы его в компанию взяли. Без пары человеку же скучно. Веселил всех. Пел под гитару всякое старьё, «Кино», «Наутилус». — Она говорила, глядя мимо меня, на холодильник. Её пальцы скручивали и раскуручивали край салфетки.
Этот жест. Она так делала всегда, когда врала. В школе — про невыученные уроки, потом — про цену новой куртки. Салфетка была уже мокрой от нервного пота.
Давай я начну с другого. С самого начала. С её прилёта.
Она ворвалась в прихожую с таким грохотом, будто сносила дверь.
— Всё! Я поняла, как надо жить! — это были её первые слова. Ни «привет», ни «соскучилась». — Просто взять и жить! Море, солнце, люди… Ты не представляешь!
Она была загорелая дочерна, пахла каким-то чужим кремом и чем-то ещё, сладким, алкогольным. Пыталась обнять меня, но это было как-то боком, неловко, губы лишь brushed мою щеку.
— Соскучилась? — спросил я, держа её за плечи, пытаясь поймать взгляд.
— Конечно! — воскликнула она, но глаза её в этот момент бегали по комнате, выискивая её розовый чемодан. — Ой, ты только, чур, не ревнуй, что я так офигенно провела время!
Зачем она это сказала? К чему это предисловие? Я не собирался ревновать к отдыху. Но после этой фразы что-то щёлкнуло. Как предохранитель.
А потом начался её великий роман с телефоном.
Он не просто жил у неё в руке. Он стал частью её лица. Она смотрела в экран, и её губы складывались в какую-то новую, неизвестную мне улыбку. Стоило мне пошевелиться на диване — экран гас. Мгновенно. Рефлекторно.
— Кого это так колбасит? — спросил я в пятницу вечером, пытаясь звучать легко.
— Да Светка, — буркнула она, не отрываясь. — Тащит какую-то дичь из инстаграма. Щас скину, посмеёшься.
Я так и не увидел той дичи. Зато увидел, как она теперь спит, прикрыв телефон ладонью, будто птенца. Как вздрагивает всем телом от звука смс, будто её бьют током. Тревога тогда — это не громкий звук. Это тихое, назойливое жужжание, источник которого ты не можешь найти.
Всё вскрылось в воскресенье. Банально. Она была в душе. На раковине лежал её телефон. Он завибрировал. Коротко, отрывисто. Потом ещё. И ещё. Кто-то звонил. Настойчиво. Отчаянно.
Я не думал. Моя рука сама потянулась и взяла его. Пароль. Наша дата. Глупо, правда? Я даже не искал ничего. Первым в списке чатов висел «Дима». Последнее сообщение, минуту назад: «До сих пор не могу отделаться от ощущения, что ты где-то здесь. В воздухе. В этом дурацком кофе, который я теперь пью. Скучаю до чёртиков».
Я не чувствовал ничего. Ни ярости, ни боли. Было пусто. Тишины не было. Был лёгкий гул в ушах и жужжание вентилятора в ванной. Я листал вверх. Картинки. Вот она сидит на шезлонге, закинув голову, смеётся так, как давно не смеялась со мной. Вот её ступни в голубой воде бассейна под звёздами. Вот мужская рука с чашкой кофе, и рядом её рука. Текста было много.
Её: «Я сегодня проснулась и первый thought был — я же сегодня не увижу море с тобой. И стало так тоскливо, будто кончилось что-то важное. Сам понимаешь, о чём я».
Его: «Понимаю. Каждая minute там была подарком. Ты была подарком».
Её, ночью перед вылетом: «А что будет завтра? Когда всё станет как раньше?»
Его: «Не загадывай. Думай о нашем море. Оно никуда не денется».
И вот тут меня наконец дёрнуло. Не от ревности. От осознания полного, тотального своего отсутствия. Я не был частью её «тоски». Я был этим самым «как раньше». Скучным, будничным, неинтересным «завтра». Я был тем, о чём «не загадывают».
Я положил телефон ровно на то же место. Включил кран, умылся ледяной водой. Потом вышел на балкон. Руки тряслись. Я долго не мог прикурить, зажигалка била по кончику сигареты, промахиваясь. Вот он, крутой парень, которого предали. Не очень-то крутой.
Но знаешь, что было самым мерзким в этой истории? Не сам факт. А та самая сцена утром. После всего.
Она вышла на кухню. Я уже сидел за столом.
— Ты вчера мой телефон не брал? — спросила она. Голос был ровным, слишком ровным.
— А что? — я не стал отнекиваться.
— Да неважно. Просто он лежал как-то иначе.
— Показалось, — сказал я. — А Диме не показалось, что ты «в воздухе» и в его дурацком кофе? Поэтичный чувак, я смотрю.
Эффект был мгновенным. Будто я выключил свет. Всё выражение с её лица стёрлось, осталась только бледная, напряжённая маска.
— Ты читал мои сообщения?
— Да.
Наступила пауза. Она дышала громко, ртом.
— Это… Это можно объяснить, — начала она, и голос её задрожал. — Он просто приставал ко всем! Я не хотела быть грубой! Мы один раз выпили вина, он начал нести чушь, а я… я просто промолчала! Всё! Я даже не ответила!
Я смотрел на неё и думал: боже, как же плохо она врёт. В переписке были её ответы. Длинные, эмоциональные. Были «те самые вечера». Было «море на двоих».
— Хватит, — сказал я очень тихо. — Просто перестань. Я же всё видел.
— Ты ничего не понимаешь! — она suddenly закричала, и от этого крика вздрогнула даже чашка на столе. — Это была игра! Отвлечься! Он для меня — ноль! Ты — моя жизнь! Мы можем всё забыть! Просто вычеркнуть эту неделю!
Она плакала. Но эти слёзы были какими-то… дежурными. Как в плохой мелодраме. Раньше, когда она плакала, у меня сжималось всё внутри. Сейчас я смотрел и думал: а ему ты какие слёзы показывала? Или улыбалась, уезжая?
— Нет, — сказал я. — Не можем. Я не умею забывать. Ты — да. А я — нет.
Она что-то кричала ещё. Про ошибку. Про то, что «все так живут». Про «мимолётную слабость». Её слова не доходили. Они разбивались об эту новую, толстую стеклянную стену, что выросла между нами. Я встал, пошёл в спальню. Достал из кладовки её чемодан, всё с той же биркой. Поставил посреди комнаты.
— Что ты делаешь? — она стояла в дверях, с размазанной по лицу тушью.
— Помогаю собраться. Поедешь к маме. На время.
— Ты с ума сошёл?! Из-за какой-то ерунды?!
— Ерунда, — повторил я. — Это та ерунда, где ты пишешь «думай о нашем море». Меня в этом «нашем», я так понимаю, нет. Значит, и здесь мне делать нечего.
Она не уезжала сразу. Были уговоры. Были слёзы. Были крики про «разрушенную семью». Но в итоге дверь всё же захлопнулась. Не громко. С тихим, финальным щелчком. Я сел на пол в прихожей и сидел так, наверное, час. В голове крутилась одна единственная пластинка: её смех в прихожей и эта дурацкая, ненужная фраза. «Ты только не ревнуй».
И самое противное чувство — это даже не боль. Это стыд. Стыд за то, что целую неделю я ходил по этой квартире, старался, готовил её любимую пасту, спрашивал про отдых, был внимательным мужем. А был на самом деле просто фоном. Надоевшей реальностью, о которой её просили «не думать» где-то там, под жарким солнцем, под гитару какого-то Димы с его экзистенциальным манго.
---
Вот и всё. Никакой морали, никаких выводов. Просто как-то так вышло.
А у вас было такое? Чтобы одна фраза, брошенная словно невзначай — «не ревнуй», «он всего лишь друг», «это ничего не значит» — потом отдавалась в висках несколько дней, пока не находила своё страшное подтверждение? Или, может, вы сами ловили себя на том, что начинаете врать так плохо, что салфетка в руках превращается в мокрый комок, а голос звучит фальшиво даже для вас самих? Если не боитесь, напишите в комментариях. Честно, мне сейчас интереснее слушать, чем говорить.
Если эта история попала в какой-то ваш, даже давний, сюжет — поставьте, пожалуйста, лайк. Этим вы скажете, что такие темы стоит поднимать. И подписывайтесь на канал. Там будет разное — жизнь-то одна, а сюжетов в ней много. Ваши истории, ваше мнение — это самое ценное, что может быть в таком блоге. Что думаете?