Франция капитулировала быстро.
Слишком быстро — по меркам нации, привыкшей считать себя наследницей революций, баррикад и громких слов о свободе.
Когда немецкие части вошли в страну, сопротивление оказалось точечным, редким, почти невидимым. Были подпольные группы, были одиночки, были герои — но они не определяли общего фона. Большинство французов выбрали другое: приспособиться, пережить, переждать, не высовываться.
Так возникла одна из самых странных картин Второй мировой войны. На территории оккупированной страны фронт почти исчез. Вместо грохота боёв — диалоги в кафе, совместные прогулки, деловые сделки и вежливые поклоны.
Оккупанты и оккупированные, казалось, научились существовать рядом.
После занятия Парижа немецкой армией жизнь в столице изменилась, но не рухнула. Да, были перебои с продовольствием, холодные зимы без топлива, карточная система. Но — и это особенно резало глаз — романтическая жизнь города почти не остановилась. Кафе работали. Музыка звучала. Огни витрин гасли раньше, но не гасли совсем.
Бордели, где война заканчивалась
Особое место в этой истории занимали французские бордели.
Там война словно делала паузу.
Немецкие офицеры были в них VIP-клиентами. По архивным данным, каждый третий бордель во Франции обслуживал исключительно нацистов.
Параллельно с этим около 100 000 парижанок стали так называемыми «временными проститутками» — не из идеологии, не из любви, а из расчёта, голода, страха и желания выжить.
Эта тема долго оставалась под запретом.
Патрик Бизон, директор французского исторического телеканала, спустя годы сказал фразу, которую во Франции предпочитают не цитировать:
«Я знаю, что это табу. История, о которой никто больше не хочет говорить, потому что она задевает наше национальное достоинство. Но факт в том, что люди приняли немецкую оккупацию без сопротивления».
Эта тишина длилась до конца войны.
А потом — лопнула.
Когда страх закончился
После освобождения Франции случилось нечто резкое, почти судорожное.
Люди, которые ещё недавно опускали глаза, внезапно распрямили плечи.
По всей стране немецких военнопленных начали выводить на улицы, демонстративно унижать, показывать толпам.
Это было не столько наказание врагу, сколько попытка вернуть себе достоинство.
Франция чувствовала себя униженной. И генералу де Голлю было жизненно важно вернуть нации ощущение силы, гордости, правоты.
А проще всего это делается с теми, кто не может ответить.
Физическое насилие стало обыденностью.
28 августа 1944 года, Тулон. Женщина с размаху бьёт ногой немецкого военнопленного.
Сентябрь 1944 года, Сен-Мишель. Другая женщина плюёт в лица пленных солдат.
Эти кадры не инсценированы. Они настоящие.
Бритые головы и обнажённые тела
Ещё жёстче Франция обошлась с теми, кого сочли сотрудничавшими.
Женщинам брили головы. Их выводили на улицы, ставили под свист, плевки и крики.
Иногда этого было недостаточно.
Их раздевали догола.
И гнали по улицам — медленно, публично, без права закрыть лицо.
Это было не правосудие.
Это была расплата — стихийная, яростная, показательная.
Горькая ирония побережья
История редко бывает чёрно-белой.
Всего за два месяца до этого, во время высадки союзников в Нормандии, французские мирные жители вдоль побережья избивали пленных солдат союзных армий, захваченных немцами.
Причина была проста и страшна:
бомбардировки союзников разрушили их дома.
Гнев не нашёл выхода — и вылился на тех, кто оказался рядом и был безоружен.
Французы били пленных союзников, а немецкие офицеры… пытались этому помешать.
На этих фотографиях солдаты союзных армий выглядят растерянными и беспомощными.
Роли меняются. Маски спадают.
Работа как наказание
В послевоенные годы Франция стала одной из самых жёстких стран Европы по отношению к немецким военнопленным.
Около 300 000 человек были отправлены на тяжёлые физические работы в рамках так называемой «Реконструкции Франции».
Некоторых направили на разминирование.
Это была смертельно опасная работа.
По разным оценкам, около 1 800 немецких военнопленных погибли, расчищая поля, дороги и побережья от мин.
Эта история позже легла в основу фильма «Земля мин», немецко-шаньдунской совместной картины, где война показана уже без героизма — как цепь человеческих долгов, которые невозможно погасить.
Так устроена история. Немцы пожали то, что посеяли.
Французы вернули себе чувство былой силы. Но если смотреть внимательнее — победителей здесь нет. Есть страх, сменившийся яростью. Есть молчание, за которое потом пришлось кричать. И есть память, которую неудобно листать — но невозможно вырвать из книги. Именно поэтому о ней продолжают говорить.