Виктор Петрович всегда считал, что видит людей насквозь. Бывший начальник цеха, он привык делить мир на «своих» и «пришлых», на работяг и тех, кто ищет легкой наживы. И зять Саша — Александр, как его называла Алина, — в эту картину не вписывался. Тихий, интеллигентный, в очках, вечно с книжкой или планшетом. Врач. Эндокринолог. «Врач — не профессия, а диагноз», — любил повторять Виктор Петрович, опрокидывая рюмку коньяка за ужином. Денег в доме зятя не водилось — по крайней мере, таких, какие привык видеть тесть. Жили молодые скромно, на старенькой иномарке ездили, по курортам не мотались.
А самое главное — жили они в квартире Виктора Петровича. В той самой «двушке» в сталинском доме, которая досталась ему потом и кровью еще в девяностые. Сам он давно перебрался за город, в добротный дом, который строил десять лет, а городскую квартиру пустил пожить молодым. Временно, как он думал. Но «временно» затянулось на три года.
В тот вечер воздух в гостиной загородного дома был тяжелым, душным, кондиционер не справлялся. Отмечали семейный праздник — годовщину свадьбы Виктора Петровича и его покойной жены. На столе дымилась буженина, стояли соленья, холодец.
Саша сидел с краю стола, аккуратно нарезая сыр. Он чувствовал на себе тяжелый взгляд тестя, но старался не реагировать.
— Ну что, Александр, — начал Виктор Петрович, морщась от стрельнувшей в ноге боли. Боль эта мучила его уже пару месяцев, делая характер совсем несносным. — Как там твои пациенты? Много сегодня старушек на дорогие таблетки подсадил?
— Мы лечим, Виктор Петрович, — спокойно ответил Саша, не поднимая глаз. — И препараты назначаем по протоколу.
— Ой, да брось ты! — махнул рукой тесть, наливая себе водки. — Знаем мы вашу медицину. Одно вымогательство. Вот у меня нога ноет, ступню печет, будто кипятком ошпарили. Пошел бы к вам, так вы ж сразу: «Плати». Тьфу!
Алина, красивая темноволосая женщина тридцати лет, нервно переставила салатницу.
— Пап, ну перестань. Саша хороший врач. И вообще, давайте о хорошем. Мы подарок тебе привезли.
Она достала коробку, но Виктор Петрович даже не взглянул. Алкоголь притупил боль в ноге, но развязал язык.
— Подарок… На чьи деньги-то? На твои, небось? Или муженек твой наконец-то заработал что-то большее, чем на проездной в трамвае?
— Папа! — Алина повысила голос.
— Что «папа»?! Я правду говорю! — Виктор Петрович ударил ладонью по столу. — Я вижу, Алинка, как ты живешь. Вчера видела шубу у Ленки, соседки? А у тебя пуховик третий сезон. Потому что муж твой — ни рыба ни мясо. Пристроился!
Саша отложил нож. Он медленно снял очки и начал протирать их краем футболки — жест, выдававший крайнее напряжение.
— Виктор Петрович, я прошу вас не оскорблять меня при жене.
— А я не оскорбляю, я факты констатирую! — Тесть грузно поднялся, лицо его налилось тревожным румянцем. — Ты женился на моей дочке ради квартиры! Думал, старый дурак Витя скоро кони двинет, и «двушка» в центре ваша будет? А вот не выйдет!
Он метнулся к серванту, приволакивая правую ногу, достал папку и швырнул её на стол. Бумаги веером разлетелись, одна угодила в тарелку с холодцом.
— Вот! Сегодня у нотариуса был! Договор дарения подписал! Осталось в Росреестр подать — и квартира только Алинкина! Её личная собственность! — он тыкал пальцем в документы. — Чтобы при разводе — а он будет, помяни мое слово! — ты, голодранец, оттуда вылетел пробкой!
Алина закрыла лицо руками, плечи её задрожали.
— Папа, за что? Мы семья!
— Затем, что я отец и добра тебе желаю! Он тебя использует!
Саша надел очки обратно. Посмотрел на тестя долгим, сканирующим взглядом. В этом взгляде не было злости, скорее — профессиональная тревога.
— Спасибо за ужин, Виктор Петрович, — сухо сказал он. — Алина, собирайся. Тебе вредно так нервничать.
— Ишь, какой нежный! — крикнул тесть им в спину, опираясь руками о стол, чтобы не упасть. — Катись! И ключи на тумбочку, раз не хозяин!
Алина плакала всю дорогу до города. Саша молчал, сжимая руль.
— Саш, прости его, — всхлипывала жена. — У него нога болит, он сам не свой…
— Я не сержусь, Алин, — ответил Саша. — Я беспокоюсь. Он выглядит критически плохо. Ты видела, как он воду глушит? Три стакана морса за полчаса. И похудел он килограммов на десять за месяц, костюм на нем висит.
— Жарко же, вот и пьет, — Алина вытерла глаза. — А похудел — так это он на огороде работает.
Саша не стал спорить. Он знал, что переубеждать жену сейчас бесполезно, а тестя — тем более.
Оставшись один, Виктор Петрович налил себе еще стопку, но пить не стал. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Сердце колотилось неровно, с перебоями.
«Довели, — подумал он. — Ничего. Зато квартира теперь в безопасности».
Он попытался встать, чтобы дойти до кухни и попить воды, но ноги вдруг отказали. Правая ступня вообще ничего не чувствовала, словно была деревянной. Виктор Петрович сделал шаг, колени подогнулись, и он тяжело рухнул на ковер. Сознание начало уплывать в вязкую темноту. Последнее, что он чувствовал — дикая, неутолимая жажда.
Утро началось с тревоги. Алина звонила отцу с девяти утра — тишина. В одиннадцать она, уже в панике, набрала мужу.
— Саш, папа не берет трубку. Я боюсь.
— Я сейчас отпрошусь, заеду за тобой, — голос Саши стал жестким и деловым. — Бери запасные ключи.
В загородном доме было тихо, но не мертвой тишиной — гудел холодильник, где-то назойливо билась о стекло муха. Этот обыденный звук пугал больше всего.
— Папа! — крикнула Алина, вбегая в гостиную.
Виктор Петрович лежал на полу возле дивана. Он был в сознании, но взгляд его остекленел и блуждал по потолку. Он хрипло дышал, пытаясь что-то сказать.
— Папочка! — Алина бросилась к нему. — Инсульт? Господи, скорую!
Саша влетел следом. Он не стал тратить время на эмоции. Подбежал, проверил пульс, наклонился к лицу тестя. В нос ударил резкий, сладковатый запах прелых яблок и химии.
— Это не инсульт. Это кетоацидоз. Диабетическая прекома.
Саша быстро расстегнул рубашку тестя, достал глюкометр. Капля крови. Прибор пискнул и показал: «Hi».
— Сахар выше тридцати трех. Прибор не определяет, — констатировал Саша.
Он стянул с тестя носок на правой ноге. Алина вскрикнула и отвернулась. Кожа на большом пальце лоснилась, словно перезрелая слива перед тем, как лопнуть. От ступни тянулись красные полосы вверх по голени — сепсис шел по венам к сердцу.
— Влажная гангрена, — голос Саши звучал глухо. — Давно началось, он терпел. Алина, вызывай реанимацию. Говори: диабет, кома, признаки сепсиса. Срочно!
В машине скорой Виктор Петрович то проваливался в небытие, то выныривал. Он видел над собой лицо зятя, чувствовал, как тот держит его за руку, пока фельдшер ищет вену. Хотелось отдернуть руку, но сил не было.
В приемном покое Сашу знали. Дежурная медсестра замерла, увидев, кого везут на каталке.
— Александр Сергеевич... это же ваш...
— Да, — коротко кивнул Саша. — Зовите Николая. Срочно.
Подбежал дежурный хирург.
— Александр Сергеевич, что у нас?
— Декомпенсация, сахар зашкаливает, диабетическая стопа, четвертая стадия. Николай, надо спасать ногу. Высокую ампутацию он не переживет морально.
— Посмотрим, Саш. Но судя по виду — там всё плохо. Запускали месяцами.
Операция шла долго. Саша не был лечащим врачом — не положено по этике, — но он не отходил от ординаторской, консультируя коллег по коррекции сахара и подбору инсулина.
Хирург вышел уставшим.
— Жить будет. С ногой... — он вытер лоб. — Еще час — и было бы поздно. Инфекция добралась до коленного сустава, пришлось бы резать выше колена. Скажи спасибо мужу, Алина. Мы хотели ампутировать до середины голени — там некроз пошел глубоко. Но Саша настоял на щадящей тактике и предложил свою схему антибиотикотерапии. Убрали два пальца и часть плюсны. Хромать будет, но нога своя. Опорная.
Алина прижалась к плечу мужа, судорожно вдыхая запах больницы и табака — Саша курил только в моменты дикого стресса.
Виктор Петрович пришел в себя через двое суток. В голове прояснилось, хотя тело казалось чужим. Правая нога была забинтована.
Рядом сидел Саша, просматривал историю болезни.
— С возвращением, Виктор Петрович.
Тесть сглотнул вязкую слюну.
— Пить…
Саша поднес поильник. Виктор Петрович пил жадно, проливая воду на подбородок.
— Что… с ногой? — хрипло спросил он.
— Сохранили. Почти всё. Ходить сможете. Но теперь — инсулин и жесткая диета. Навсегда.
Виктор Петрович отвернулся к стене. Стыд жег сильнее раны. Он вспомнил, как гнал зятя, как называл его альфонсом. А этот «альфонс» сидит здесь, после дежурства, караулит его сон.
— Почему ты не сказал? — глухо спросил он. — Ты же врач. Ты видел, что я сохну. Ждал, пока квартира освободится?
Саша вздохнул, убрал блокнот.
— Я говорил, Виктор Петрович. Пытался. Помните, три месяца назад вы анализы забыли на столе, когда приезжали? Я посмотрел. Сахар был восемнадцать. Я пытался заговорить, вы меня послали: «Не учи отца, сопляк». Я звонил Алине, просил повлиять, но вы и её слушать не стали, накричали, что мы сговорились.
— И что? Бросил старика?
— Нет. Я отправил вам письмо. Анонимное. В почтовый ящик. С распечаткой диеты и требованием идти к врачу. Думал, если не от меня, если как бы «официально» — вы испугаетесь и пойдете.
Виктор Петрович закрыл глаза. Он увидел себя на крыльце месяц назад — разворачивает конверт, читает: «Срочно обратитесь к эндокринологу, уровень глюкозы критический...» Его пальцы комкают бумагу. «Развели панику. Реклама чертова.» Листок летит в мусорное ведро.
А ведь это был Саша... Саша пытался спасти его в последний раз.
— Это был ты? — прошептал он.
— Я. Больше я ничего сделать не мог, насильно лечить нельзя.
В палате повисла тишина, нарушаемая лишь писком монитора. Виктор Петрович закрыл глаза. Из-под век выкатилась слеза. Ему вдруг стало так ясно, что он чуть не умер не от сахара, а от собственной гордыни и глупости.
— Саша… — голос тестя дрогнул.
— Что, Виктор Петрович? Болит? Обезболивающее?
— Душа болит. Прости меня. Я старый дурак.
Он с трудом нащупал руку зятя.
— Ты мужик, Саш. Настоящий. Спасибо тебе за ногу. И за жизнь.
Выписка состоялась через три недели. Виктор Петрович, сильно похудевший, но живой, сидел в инвалидном кресле — наступать на ногу пока было нельзя. Саша катил коляску к машине, Алина несла вещи.
Дома, когда его усадили в любимое кресло, он отдышался и постучал костылем по полу.
— Алина, неси папку. Ту самую.
— Пап, тебе отдыхать надо…
— Неси, я сказал!
Когда дочь принесла злополучную папку с договором дарения, Виктор Петрович достал документ. Его руки, исколотые капельницами, дрожали, но движения были решительными. Он медленно разорвал плотную бумагу пополам, потом еще раз.
— Завтра поедешь к нотариусу, отзовешь документы из Росреестра, — сказал он твердо. — А послезавтра вызовешь его на дом. Оформим всё по-человечески. Квартиру — поровну. Тебе и мужу твоему.
— Виктор Петрович, мне не нужно… — начал было Саша.
— Молчи, доктор! — перебил тесть, но в глазах его уже не было злобы, только усталость и тепло. — Это не тебе. Это семье. Семью делить нельзя. Если беда придет, крыша должна быть общей. Ты меня с того света вытащил, когда я тебя гнал. Значит, имеешь право в моем доме хозяином быть.
Саша посмотрел на жену, на разорванные бумаги, на тестя.
— Спасибо, папа, — просто сказал он.
Виктор Петрович отвернулся к окну. За стеклом желтели листья — осень пришла, пока он лежал в больнице.
— Саш, — позвал он глухо. — Ты же на мне эксперимент поставил? Со схемой лечения той? Рисковал?
— Да, — честно ответил зять. — Рисковал.
— И зачем? Я же тебя... — голос сломался.
Саша пожал плечами:
— Потому что вы — отец моей жены. И мой пациент. Врач не выбирает, кого лечить.
Старик кивнул. Слова были не нужны. Он прикрыл глаза, чувствуя, как по щеке медленно скатывается соленая дорожка. Впервые за много лет — слезы благодарности, а не обиды.
— Эх, жизнь… — наконец выдохнул он. — Ладно. Давай свой кефир, доктор. Теперь я тебя слушаться буду. Иногда.