В октябре 1952 года в Москве прошёл пленум ЦК, о котором десятилетиями вспоминали с явным нежеланием. Для многих высокопоставленных участников тот вечер стал куда страшнее привычных заседаний и даже публичных процессов. Вождь, которого соратники уже считали физически ослабевшим и уходящим, неожиданно вышел к трибуне и произнёс длинную, жёсткую речь — без бумажек, без протокола, словно нарочно стирая за собой следы. Позже историки будут спорить, существовала ли стенограмма и почему она исчезла, а очевидцы признаются: эти полтора часа из жизни ЦК им совсем не хотелось бы проживать ещё раз.
Пленум, которого как будто не было
За несколько месяцев до смерти Сталин объявил о созыве первого за долгие годы партийного съезда. XIX съезд, где ВКП(б) превратилась в КПСС, вошёл в историю как важный политический рубеж. Но главная интрига развернулась не в зале съезда, а уже после, на октябрьском пленуме.
Никита Хрущёв вспоминал, как на самом съезде Сталин неожиданно поднялся к микрофону, бросил короткое «Смотрите, я ещё могу!» и говорил всего несколько минут — этого хватило, чтобы окружение убедилось: старик заметно сдал. А вот 16 октября всё выглядело наоборот. На пленуме он говорил почти полтора часа, уверенно держась за трибуной и явно наслаждаясь тем, как каждое его слово повисает в мёртвой тишине.
Самое странное заключается в том, что этой речи как будто не было. Не велось ни подробного протокола, ни привычной стенограммы. Братья Медведевы предполагали, что документы могли оформить, но затем сознательно уничтожить: содержание выступления было слишком токсичным даже для внутреннего пользования.
«Слёзы мне не нужны»: как вождь переломил настроение зала
По воспоминаниям участников, Сталин вошёл в зал под привычные бурные аплодисменты, но резко оборвал их — холодной, почти издевательской репликой. Писатель Константин Симонов вспоминал, что он едва ли не жестом пресёк овации: это было не торжество, а разнос, и тон задавался с первой секунды.
В отличие от прежних выступлений, где вождь иногда разбавлял обвинения шутками, здесь не было ни тени юмора. Речь звучала тяжело, монотонно и при этом с нарастающим нажимом. Сталин подводил слушателей к одной мысли: он стар, время его уходит, и вскоре «руль» партии перейдёт к другим. Но пока власть в его руках, он намерен пользоваться ею до конца — жёстко и без сантиментов.
В пример он ставил Ленина: тот, по словам Сталина, «гремел» в невыносимо сложных условиях, не боялся ни врагов, ни союзников, умел давить и заставлять подчиняться. От нынешнего руководства партии вождь ожидал той же безжалостной твёрдости, а не осторожных манёвров и идеологических компромиссов.
Под ударом свои: Молотов, Микоян и страх в президиуме
После ленинских параллелей удар перешёл на «некоторых товарищей» — и довольно быстро прозвучали конкретные фамилии. Первым Сталин публично атаковал Вячеслава Молотова. По воспоминаниям академика А. И. Румянцева, это был настоящий шквал обвинений: в уступках буржуазной идеологии, ослаблении партийной линии, едва ли не в пособничестве сионистам. Вспомнили и о жене Молотова — её знание слишком многих тайн и окружение «сомнительными людьми» подавалось как ещё один грех против государства.
Затем под удары попал Анастас Микоян. По словам Симонова, тон вождя стал ещё злее, а паузы — длиннее и тяжелей. Обличения, намёки и прямые обвинения сыпались так, что многие в президиуме физически побледнели. В какой-то момент Сталин снова вернулся к теме возраста и неожиданно попросил освободить его от поста генсека.
Зал застыл. Молотов и Микоян, по свидетельствам очевидцев, словно окаменели. На лице Георгия Маленкова заметили выражение человека, почувствовавшего смертельную угрозу. Тишина продлилась мучительно долго, а затем аудитория загудела, почти хором отвергая возможность ухода «вождя». Просьба Сталина, прозвучавшая как жест великодушия, на самом деле стала проверкой на лояльность — и все в зале отлично это поняли.
Больше историй о Сталине и его приближённых вы можете узнать из следующих книг:
Похожие материалы: