В квартире было душно. Центральное отопление шпарило на полную мощность, хотя на улице стоял сухой, бесснежный ноябрь. Окна открыть не решались — сквозняк сразу хлопал межкомнатными дверьми.
На подоконнике стоял мамин фикус — пыльный, с сухими листьями по краям. Марина хотела полить его, но решила, что Ольга справится.
Поминки закончились. Последняя гостья, троюродная тетка, ушла десять минут назад, и пространство сразу сжалось до размеров кухни, где остались двое.
Марина стояла у подоконника, разглядывая пустую детскую площадку внизу. Ей хотелось выйти на воздух, подальше от этой липкой духоты, но нужно было закончить разговор.
За спиной Ольга с остервенением терла сухой тряпкой и без того чистый стол. В каждом её движении сквозило напряжение.
— Оль, хватит полировать пластик, дыру протрешь, — не выдержала Марина.
Сестра замерла, но не обернулась.
— Тебе легко говорить. Ты приехала, распорядилась, оплатила — и молодец. А грязь разгребать мне. Девять дней я как белка в колесе.
— Я не просто «распорядилась», я закрыла все вопросы с ритуальным агентством и кафе. И, по-моему, мы обе устали. Давай к делу.
Ольга наконец села, тяжело опустив руки на колени.
— Квартира, — коротко бросила она. — Сашка предлагает пока не продавать. Рынок недвижимости сейчас мертвый, потеряем в деньгах. Мы хотим переехать сюда. В «двушке» с детьми удобнее, а нашу будем сдавать. Деньги — пополам, как и договаривались.
Марина покачала головой.
— Нет, Оля. Никаких аренд. Мамы нет, ипотека висит на мне бременем, которое я хочу сбросить. Продаем, гасим долг банку, остаток делим. Мне нужны средства для бизнеса, я не могу ждать, пока рынок оживет.
Глаза сестры сузились.
— Тебе всегда только деньги важны. У тебя и так всё в шоколаде: должность, своя квартира, машина. А мы с копейки на копейку перебиваемся. Могла бы войти в положение.
— Это не вопрос жалости, это вопрос договоренностей. И раз уж мы заговорили о деньгах... — Марина достала из сумки папку. — Я перед похоронами зашла в банк. Нужно было разобраться с платежами.
Ольга напряглась, спина её выпрямилась, как струна.
— И что?
— И то. Последние пять лет ипотеку платила я одна. И мама. Со своей пенсии. Твоих поступлений на мамину карту, с которой списывался кредит, не было с января двадцать первого года.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит холодильник.
— Ты бредишь, — тихо сказала Ольга, но взгляд отвела. — Я отдавала маме наличными.
— Пятнадцать тысяч каждый месяц? Наличными? Оля, у Саши тогда были проблемы с работой, он запил после сокращения, вы у меня занимали на сборы детей в школу. Откуда у тебя были лишние пятнадцать тысяч?
— Я подрабатывала! — выкрикнула сестра, и голос её сорвался. — Я крутилась как могла!
— Я подняла выписку, Оля. Мамина пенсия — восемнадцать тысяч. Полностью уходила на погашение твоей части долга. Она жила на то, что я присылала ей «на продукты» и лекарства. Фактически, я содержала её, платила свою долю ипотеки, а она своей пенсией закрывала твой долг.
— И что?! — Ольга вскочила, опрокинув стул. — Да, мама помогала! Потому что она видела, как мне тяжело! А ты? Ты приезжала раз в месяц, как барыня, с пакетами деликатесов, которые ей жевать было нечем! А я была здесь каждый день! Я ей судна выносила, я ей спину растирала, я слушала её истории по сотому кругу! Это, по-твоему, ничего не стоит?
— Уход — это дочерний долг, а не финансовая сделка, — жестко отрезала Марина. — Мы делим имущество. По моим подсчетам, я вложила в эту квартиру восемьдесят процентов средств. Ты — двадцать, и то на начальном этапе.
— Ну попробуй, докажи это в суде, — прошипела Ольга. — Квартира на маме. Наследство пополам. И плевать мне на твои выписки.
Разговор был окончен. Ольга ушла, громко хлопнув входной дверью.
Следующие полгода превратились в изматывающую бюрократическую войну. Ольга действительно переехала в мамину квартиру. На звонки не отвечала, дверь не открывала. Марине через адвоката пришлось требовать доступ к имуществу через суд.
Адвокат Марины, сухой и педантичный мужчина, собрал безупречную доказательную базу. Выписки со счетов, квитанции, переводы «на хозяйство», которые доказывали, что мать не могла гасить кредит без помощи старшей дочери, а младшая дочь в этот период не имела официальных доходов.
Ночью перед заседанием Марина листала фотоальбом. Вот Оля держит её за руку в первом классе. Вот они обе у мамы на коленях, обнявшись. Когда всё сломалось? И стоит ли эта квартира того, чтобы потерять последнего близкого человека?
Но утром она всё равно поехала в суд.
Заседание проходило в будничной, серой обстановке. Никаких драм, только шелест бумаги и монотонный голос судьи.
Ольга пришла одна. Она выглядела осунувшейся, на ней было старое пальто, которое Марина помнила еще с маминых времен. Она вяло огрызалась, пыталась давить на жалость, рассказывала про тяжелое детство и богатую сестру, но цифры — вещь упрямая.
Судья вынес решение быстро. Иск удовлетворить частично. Признать за Мариной право собственности на 3/4 доли квартиры, учитывая доказанный факт единоличной оплаты кредита в последние пять лет и погашения долга за счет пенсии наследодателя, что фактически являлось неосновательным обогащением второго наследника.
Ольга выслушала приговор молча. Она не плакала, только лицо её стало каким-то серым, каменным.
Когда они вышли в коридор, к Марине подошел нотариус, который вел наследственное дело.
— Марина Викторовна, Ольга Викторовна, задержитесь на минуту.
Он достал из портфеля обычный почтовый конверт.
— Анна Петровна оставила распоряжение передать это вам после оформления прав на наследство. Или после суда, если до него дойдет. Она предвидела такой исход.
Ольга равнодушно скользнула взглядом по конверту и отвернулась к окну. Марина вскрыла бумагу.
Почерк мамы был неровным, дрожащим — писала она незадолго до конца.
«Девочки мои. Если вы читаете это, значит, мира не получилось.
Марина, я знаю, ты всё выяснишь про деньги. Не злись на Олю. Это я запретила ей говорить тебе. Ей было трудно, Сашка пил, детей одевать надо. Я сказала: не плати банку, я перекрою пенсией. Марина сильная, Марина заработает, а тебе нужнее. Прости меня за этот обман. Я брала твои деньги, чтобы помочь сестре.
Но пойми и ты меня. Ты откупалась от своей совести переводами. «Мам, кинула на карту», «Мам, купи себе что-нибудь». А Оля просто была рядом. Когда мне было страшно ночью, я звонила не тебе. Я звонила ей. И она бежала через два квартала, чтобы просто подержать меня за руку.
Марина, ты всегда была умнее, сильнее, успешнее. Но разве можно купить чью-то старость? Я предпочла Олину неловкую заботу твоим конвертам с деньгами.
Квартира, стены, метры... Это всё тлен. Я люблю вас обеих, но по-разному. Одну — за надежность, другую — за тепло. Жаль, что нельзя это сложить в одного человека».
Пальцы Марины задрожали, сминая края письма. Она разжала ладонь — на бумаге остались влажные отпечатки.
Она выиграла. И почему же тогда внутри такая пустота?
Ольга стояла у окна и смотрела на улицу. Солнце слепило глаза, подчеркивая пыль на подоконнике казенного коридора.
— Читай, — Марина протянула ей листок.
Ольга пробежала глазами по строчкам. Усмехнулась — горько, криво.
— Видишь? — сказала она, не глядя на сестру. — Ты купила квартиру. А я, получается, просто любила маму. За её счет, как ты выразилась.
Ольга застегнула пальто, поправила сумку на плече.
— Я съеду через три дня. Ключи оставлю у консьержки. Подавись своими метрами, Марин.
Она пошла к лестнице — прямая, злая, но странно спокойная.
Марина осталась одна в пустом коридоре. Она сжала в руке решение суда и мамино письмо. Бумаги сухо зашуршали.
Она вышла на улицу. Ветер ударил в лицо, растрепал прическу. Марина шла по пустому проспекту. Ветер гнал перед ней обрывок газеты — он цеплялся за асфальт, срывался, снова падал. Как и она сама — свободная, правая, абсолютно одинокая.
Ехать в пустую квартиру в центре, где царит идеальная чистота и никто не ждет? Или поехать в ту, отвоеванную, где каждый угол теперь будет кричать о том, что её любовь измерялась банковскими переводами?
Марина убрала телефон в карман и продолжила идти пешком. Ей нужно было многое обдумать. Например, то, что справедливость иногда имеет слишком высокую цену, которую никакой ипотекой не перекроешь.
Через неделю Марина вернулась в отвоеванную квартиру. Ольга съехала, оставив ключи, как и обещала.
Фикус на подоконнике засох окончательно. Марина взяла горшок, чтобы выбросить, и увидела на дне записку маминым почерком:
«Оле. Поливать раз в неделю. Марина забывает».
Она поставила горшок обратно на подоконник и долго смотрела в окно на пустую детскую площадку внизу.
Юлия Вернер ©