Еще неделю назад Елена автоматически варила кофе Сергею по утрам, выслушивала его претензии к её стряпне, извинялась за то, что "опять забыла" купить ему любимые сигареты. Она жила по расписанию его капризов, подстраивалась, сглаживала углы. Тетя Нина была её единственным островком тепла в этом холодном браке.
Поминки проходили в тягостной, липкой тишине, которую нарушал лишь звон вилок о дешевый фаянс. Народу было немного: пара соседок, старая подруга тети Нины, сама Елена и её муж, Сергей. Сергей ел с аппетитом, густо намазывая масло на хлеб и поверх кладя толстый кусок сыра. Его челюсти двигались размеренно, уверенно, словно он выполнял важную работу. Елене от этого зрелища становилось дурно. Она сидела, уставившись в свою тарелку с нетронутой лапшой, и чувствовала, как к горлу подкатывает ком.
Тетя Нина, её крестная, ушла тихо. Просто уснула и не проснулась. Для Елены она была ближе матери. Родная мать вечно была занята устройством личной жизни, меняя кавалеров, а Нина, бездетная и одинокая, отдавала крестнице всё нерастраченное тепло.
— Ну, земля пухом, — громко произнес Сергей, опрокидывая рюмку водки. Он крякнул, занюхал хлебом и обвел присутствующих хозяйским взглядом. — Отмучилась старушка. И нас отмучила.
Соседка, Марья Ивановна, неодобрительно поджала губы, но промолчала. Елена же скомкала бумажную салфетку в плотный, влажный комок, чувствуя, как ногти больно впиваются в ладонь.
— Сережа, не надо, — тихо попросила она.
— А чего не надо? — искренне удивился муж, накалывая на вилку соленый гриб. — Правду говорить нельзя? Она последние полгода вообще плохая была. То ей хлеба купи, то давление померь. Как на работу к ней бегали.
Елена замерла. Бегали? Это она бегала. Тайком, после смены в магазине, выкраивая час-другой, чтобы помыть полы у крестной, приготовить ей суп на несколько дней и просто посидеть рядом, держа за сухую, пергаментную руку. Сергей же в это время лежал на диване перед телевизором и, если узнавал, что жена была у Нины, закатывал скандал.
Когда гости разошлись, и Елена начала убирать со стола, Сергей вальяжно откинулся на спинку стула. Его лицо раскраснелось от выпитого, глаза маслянисто блестели.
— Ты вот что, Ленка, — начал он, ковыряя в зубах зубочисткой. — Завтра надо бы сходить к нотариусу. Узнать, что там и как. Ключи-то у тебя?
— У меня, — Елена старалась не смотреть на него, сгребая грязные тарелки в стопку.
— Отлично. Квартирка у неё, конечно, убитая, ремонт там делать — проще сжечь, но район хороший. Центр, сталинка. Потолки высокие. Если продать, нам и на ипотеку твою хватит закрыть, и машину мне обновить. А то на моем «Форде» уже стыдно к людям выезжать.
Елена выронила вилку. Она со звоном ударилась о пол, подпрыгнула и замерла у ножки стола.
— Продать? — переспросила она, медленно поворачиваясь к мужу. — Сережа, о чем ты говоришь? Сорок дней еще не прошло.
— Ой, давай вот без этих предрассудков! — отмахнулся он. — Жизнь продолжается. Мы живые, нам жить надо. А бабке твоей уже всё равно. Кстати, ты документы на квартиру нашла? Дарственная там или завещание?
— Завещание, — глухо ответила Елена. — На меня.
— Ну вот и славно! — Сергей хлопнул ладонью по столу. — Значит, всё в семью. Не зря мы с ней мучились.
Елена вспомнила прошлую зиму. Тете Нине выписали дорогие уколы для суставов. Пенсии не хватало. Елена попросила мужа выделить деньги из их общего бюджета — «общего», который на восемьдесят процентов состоял из её зарплаты и премий, потому что Сергей вечно находился в «творческом поиске» или на малооплачиваемых подработках.
Тогда он орал так, что дрожали стекла в серванте.
«На чужую тетку?! На эту старую каргу? Да я копейки не дам! У нас самих ремонт в ванной стоит, а ты хочешь спустить всё в унитаз? Это не моя родня, Лена! Пусть государство помогает!»
Елена тогда заняла денег у коллеги, а Сергею соврала, что уколы дали бесплатно, по льготе. И теперь этот человек сидел здесь, сытый, довольный, и рассуждал о «нашей» квартире.
— Я спать, — бросила она, уходя в комнату. Ей было физически неприятно находиться с ним в одном пространстве.
Дни потянулись серой чередой. Вступление в наследство требовало времени, но Сергей вел себя так, словно квартира уже лежала у него в кармане в виде пачки купюр. Он стал необычайно активным. Начал просматривать сайты с автомобилями, часами висел на телефоне, обсуждая с друзьями какие-то «бизнес-проекты», в которые он вложится, «как только бабки придут».
Елена в это время молча перебирала вещи в квартире крестной. Каждый предмет здесь дышал памятью. Старый фарфоровый слоник на комоде, которого она любила разглядывать в детстве. Книги с пожелтевшими страницами. Запах сушеной мяты, старой бумаги и лавандового мыла, бруски которого Нина всегда раскладывала по полкам в шкафу. На дне шкатулки Елена нашла старинную брошь с бирюзой — Нина носила её по праздникам. Елена провела пальцем по холодному металлу, и что-то сжалось в груди.
Сергей пару раз порывался поехать с ней, чтобы «оценить фронт работ», но Елена находила отговорки. Она не хотела пускать его в этот мир. Боялась, что он осквернит его своим цинизмом.
Однажды вечером, вернувшись домой пораньше, Елена услышала голос мужа из кухни. Он разговаривал с кем-то по громкой связи, видимо, жарил себе яичницу и был в прекрасном расположении духа.
— Да, Витек, всё на мази! — вещал Сергей самодовольным тоном. — Квартира в центре, трешка. Ну, ремонт, конечно, бабушкин, но стены-то стоят. Миллионов семь-восемь потянет, не меньше. Машину сразу возьму, «Крузак» хочу подержанный, но бодрый. А на остальное может, дачу присмотрим. Или в Турцию махнем, кости погреть.
Елена замерла в прихожей, не снимая сапог.
— А жена? — спросил голос из трубки. — Она не против продажи?
— Ленка-то? — хохотнул Сергей. — А куда она денется? Я ж глава семьи. Да и кто, по-твоему, всё это вытащил? Я ж ухаживал за старушкой последние годы. Возил её по больницам, продукты таскал, терпел её маразм. Это, брат, труд адский. Так что я это наследство потом и кровью заработал. Ленка-то вечно на работе, а я как проклятый…
Внутри у Елены что-то оборвалось. Словно лопнула струна, которая годами держала её в напряжении, заставляла терпеть, сглаживать углы, быть удобной и понимающей. Она вспомнила себя десятилетней давности — смешливую, мечтательную, полную надежд. Когда это исчезло? Когда она превратилась в удобное приложение к чужой жизни?
Она вспомнила, как просила Сергея отвезти Нину в клинику, когда той стало плохо, а он ответил: «Вызывай такси, я не нанимался бабок катать, у меня футбол». Вспомнила, как он брезгливо морщился, когда она приносила домой гостинцы от крестной: «Фу, небось руки не мыла, когда готовила».
Она медленно сняла пальто, повесила его на крючок. Спокойствие, накрывшее её, было ледяным и прозрачным.
Елена вошла на кухню. Сергей, стоя спиной к двери, переворачивал шкварчащую яичницу.
— Договорим, Витек, жена пришла, — быстро сказал он и сбросил вызов. Обернулся, растягивая губы в улыбке. — О, Ленуся! А я тут ужин готовлю. Будешь?
— Нет, — сказала Елена, садясь за стол. — Нам надо поговорить.
— Опять? — Сергей закатил глаза, но плиту выключил. — Ну давай, поговорим. Про ремонт в той квартире? Я тут подумал, может, косметику сделаем дешевую, чтобы дороже ушла? Обои переклеим, линолеум кинем…
— Квартира не будет продаваться, — произнесла Елена четко, разделяя каждое слово.
Сергей замер с лопаткой в руке. Улыбка медленно сползла с его лица, сменяясь недоумением, которое быстро перерастало в раздражение.
— В смысле не будет? А что ты с ней делать собралась? Солить? Или музей имени святой Нины откроешь?
— Я буду там жить. Или сдавать. Это моё решение. Это память о человеке, который меня любил.
— Жить? — Сергей швырнул лопатку в раковину. Грохот заставил Елену вздрогнуть, но она не отвела взгляд. — Ты головой ударилась? У нас есть где жить! Эта двушка, слава богу, моя! А та квартира — это актив! Это деньги, которые лежат мертвым грузом!
— Эта двушка — твоей мамы, Сережа, — тихо напомнила Елена. — Мы здесь просто прописаны. А квартира крестной — моя. Личная. Полученная по наследству. И по закону она разделу не подлежит.
Сергей изменился в лице. Он подошел к столу, сменив гнев на вкрадчивую, липкую интонацию. Он решил зайти с другой стороны.
— Лен, ну чего ты начинаешь? — он попытался взять её за руку, но она отдернула ладонь. — Я же о нас думаю. О нашем будущем. Мы же детей хотели, помнишь? На эти деньги можно расшириться, купить что-то в новостройке, с нуля всё сделать. А ты эгоистку включаешь. Не по-семейному это.
— По-семейному? — Елена горько усмехнулась. — Сережа, я зарабатываю в два раза больше тебя. Продукты — на мне. Коммуналка — на мне. Твои сигареты и пиво — тоже чаще всего на мне. Ты полгода работу искал, пока я на двух ставках пахала. И в это время ты жалел пятьсот рублей на лекарства для тети Нины. Где тут семья?
— Далась тебе эта тетка! — маска заботливого мужа слетела, и он снова заорал, брызгая слюной. — Я терпел её присутствие в нашей жизни! Терпел твои отлучки! Я, в конце концов, муж! Я имею право на компенсацию морального вреда!
— Компенсацию? — Елена встала. Теперь они были лицом к лицу. — Ты только что по телефону врал другу, что ухаживал за старушкой. Что возил её по больницам. Ты приписываешь себе мои бессонные ночи, мои слезы, мою заботу. Ты даже в её смерти видишь только выгоду для своей новой машины.
— Да потому что ты сама не умеешь жить! — рявкнул Сергей. — Ты клуша! Если бы не я, ты бы так и сидела в своем болоте. Я тебя в люди вывожу, я тобой руковожу! А ты, неблагодарная, решила кусок зажать?
— Я решила, что больше не хочу быть удобной, — отрезала Елена. — Я переезжаю в квартиру крестной. Завтра же.
— Ну и вали! — Сергей картинно махнул рукой в сторону двери. — Только учти: назад дороги не будет. Приползешь через неделю, когда поймешь, что сама кран починить не можешь, а я не пущу. Будешь умолять!
— Не буду, — спокойно ответила она. — Кран мне сантехник починит. За деньги. Это выйдет дешевле и нервов меньше, чем просить тебя полгода и выслушивать нытье.
Сборы были короткими. Елена собирала вещи методично, без истерик. Сергей ходил кругами, то включая телевизор на полную громкость, то демонстративно хлопая дверьми. Он ждал, что она одумается. Ждал, что сейчас она расплачется, бросит сумку и скажет: «Прости, любимый, ты прав, давай продадим квартиру и купим тебе машину». Ведь так было всегда. Она всегда уступала ради мира в семье.
Но в этот раз мир рухнул окончательно, и под его обломками Елена нашла, наконец, самоуважение.
Уже стоя в дверях с чемоданом, она обернулась. Сергей сидел на кухне, спиной к ней, и делал вид, что увлеченно ест остывшую яичницу прямо со сковороды.
— Ключи оставлю на тумбочке, — сказала она.
— Катись! — буркнул он с набитым ртом. — Через месяц сама прибежишь, да поздно будет. Я себе такую найду, что ты обзавидуешься! Молодую, красивую!
Елена вышла и закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета, возвещающий о начале новой жизни.
Переезд в квартиру крестной стал для Елены терапией. Первые дни она просто отмывала пространство. Выбрасывала старые тряпки, мыла окна, впуская в комнаты осеннее солнце. С каждым выброшенным пакетом мусора ей становилось легче дышать. Она сделала перестановку, купила новые шторы — светлые, бежевые, вместо старых тяжелых гардин. Квартира преобразилась. Она перестала быть мрачным жилищем одинокой старушки и стала уютным домом свободной женщины.
Сергей не звонил неделю. Выдерживал паузу, наказывал молчанием. Елена наслаждалась этой тишиной, хотя иногда, по вечерам, её накрывала тревога — привычка быть кому-то должной так просто не исчезала. Но она заваривала чай в красивой чашке тети Нины, открывала книгу и училась жить для себя.
На десятый день телефон ожил. На экране высветилось: «Муж». Елена минуту смотрела на экран, раздумывая, стоит ли отвечать. Любопытство пересилило.
— Ну что, нагулялась? — голос Сергея был полон снисходительного торжества. — Хватит дурью маяться, Лен. Возвращайся. Я тут подумал… Ладно, черт с ней, с продажей пока. Можно её сдать. Деньги пополам будем делить. Я, так и быть, простил тебя за твою выходку.
Елена невольно рассмеялась. Смех был легким, искренним.
— Ты меня простил? Сережа, ты ничего не понял. Я не вернусь. Я подала на развод. Заявление уже в суде.
В трубке повисла тишина. Тяжелая, ошарашенная.
— Какой развод? Ты чего? Из-за бабкиной хаты семью рушишь? Ленка, ты совсем головой поехала? Кому ты нужна в сорок лет, да еще и с прицепом в виде мании величия?
— Мне, — просто ответила Елена. — Я нужна себе. И мне этого достаточно.
— Да ты пропадешь без меня! — заорал он, теряя маску уверенности. — Ты ноль без палочки! Я на тебя лучшие годы потратил!
— Спасибо за потраченные годы, — сказала Елена. — Они научили меня ценить одиночество. Прощай, Сережа.
Она нажала «отбой» и заблокировала номер.
Через месяц она узнала от общих знакомых, что Сергей всем рассказывает душещипательную историю. Якобы жена, получив огромное наследство, обезумела от жадности, выгнала его, благородного и честного, на улицу, и теперь живет в роскоши, забыв про того, кто «поднял её с колен». Друзья кивали, сочувствовали, но деньги в долг Сергею почему-то давать перестали.
Елена же по вечерам часто разговаривала с фотографией тети Нины, стоящей на комоде. Рядом с фотографией лежала брошь с бирюзой — Елена носила её теперь каждый день, как напоминание о том, что она достойна любви и заботы.
Однажды вечером она испекла пирог с яблоками и корицей — по рецепту из старой тетрадки крестной. Отрезала кусочек, села у окна, откуда открывался вид на осенний парк.
— Спасибо тебе, родная, — шептала она, глядя на доброе лицо старушки на фотографии. — Ты мне не просто квартиру оставила. Ты мне жизнь подарила. Второй раз.
За окном падали желтые листья, а в квартире пахло яблоками, корицей и свободой — лучшим ароматом на свете.
Юлия Вернер ©