Вода в ведре была цвета старого асфальта — серая, мутная, с радужными разводами от моющего средства. Даздраперма смотрела на эту воду и думала, что её жизнь примерно такая же: грязная, использованная, с химическим привкусом. Она выжала тряпку последний раз, и капли упали обратно в ведро с тихим плеском, похожим на чужие аплодисменты — редкие, равнодушные. Выпрямляясь, она услышала знакомый хруст в пояснице. Тридцать лет. Ровно тридцать лет этот звук сопровождал её каждые выходные, проведённые в доме свекрови.
В комнате пахло корвалолом, старой пылью, въевшейся в корешки книг, и кухонным чадом, запах которого Даздраперма не могла выветрить из волос уже битый час.
— Даздраперма, милочка, ну кто же так моет углы? — голос Изольды Марковны, скрипучий и требовательный, донёсся из кресла-качалки. — Ты посмотри, там же паутина осталась. У меня аллергия, ты же знаешь, я задыхаюсь от малейшей пылинки.
Свекровь демонстративно прижала к носу кружевной платочек. Она была единственным человеком в мире, который называл её полным именем, данным родителями-коммунистами в далёком прошлом. Для всех остальных она была Дашей, Дашенькой, Дарьей. Но для Изольды Марковны она всегда оставалась Даздрапермой — словно клеймо, указывающее на её пролетарское происхождение и, как следствие, обязанность трудиться не покладая рук. «Да здравствует Первое мая» — имя, как приговор.
— Я сейчас перемою, Изольда Марковна, — тихо ответила Даздраперма, снова опускаясь на колени.
Колени болели. Руки, когда-то музыкальные и тонкие, теперь были красными от горячей воды и дешёвой бытовой химии, которую свекровь покупала оптом, утверждая, что «Доместос» портит эмаль её драгоценной ванны.
В соседней комнате, где работал телевизор, раздался громкий мужской смех, а затем шуршание газеты. Толя. Её Анатолий. Её муж, с которым они вырастили двоих сыновей, построили дачу (на которой теперь хозяйничала Изольда Марковна) и прожили, казалось бы, нормальную жизнь.
Только вот «нормальность» эта с каждым годом становилась всё более однобокой.
Поездки к маме мужа были ритуалом. Каждую субботу, в любую погоду, они садились в старенький «Форд» и ехали через весь город. Толя говорил, что маме нужно помогать. Мама старенькая, мама одинокая. Но помощь эта выглядела странно. Как только они переступали порог квартиры, Толя мгновенно превращался из взрослого пятидесятилетнего мужчины в капризного мальчика, а Даздраперма — в безмолвную прислугу.
— Толик, сынок, ты устал на работе, приляг, — ворковала Изольда Марковна, подкладывая сыну подушечку под спину. — А ты, Даздраперма, сходи пока на рынок. Купи творога, только не в пачках, а у той женщины, в третьем ряду, я тебе объясняла. И картошки. Килограмм пять, не меньше, я хочу драников.
И Даздраперма шла. Шла в дождь, в снег, в жару. Тащила сумки, оттягивающие руки до самой земли. Поднималась на четвёртый этаж без лифта, потому что лифт в этом сталинском доме вечно ломался. А дома её ждала не благодарность, а новые указания: окна помыть, шторы постирать (руками, машинка портит ткань!), ковёр выбить.
Сегодняшний день не отличался от сотен предыдущих. С самого утра Даздраперма крутилась как белка в колесе. Приготовила завтрак — сырники, которые, по мнению свекрови, были «суховаты». Потом обед — щи, в которых «маловато капусты». Теперь вот генеральная уборка.
Она выжала тряпку с такой силой, что пальцы свело судорогой. Злость, густая и горячая, начала подниматься откуда-то из желудка к горлу. Обычно Даздраперма умела её гасить. Она вспоминала сыновей, которые уже жили отдельно — старшему Мише было двадцать восемь, младшему Лёше двадцать пять, оба устроили свою жизнь подальше от бабушкиных наставлений. Она вспоминала, что худой мир лучше доброй ссоры, что Изольда Марковна — пожилой человек.
Но сегодня что-то пошло не так. Может, дело было в духоте. А может, в том, как именно Толя попросил чаю пять минут назад. Он даже не повернул головы, просто крикнул из комнаты: «Даш, сделай чайку, да погорячее, и маме тоже!». Словно она была официанткой. Словно её усталость не имела никакого значения.
— Мама, а где мои тапочки? — раздался голос мужа. Он вышел в коридор, почесывая живот через футболку. — Ой, Даш, ты тут ползаешь? Ну ты давай быстрее, футбол скоро начнётся, мешать будешь.
Он стоял прямо на том участке, который она только что, сантиметр за сантиметром, оттирала от въевшихся пятен. Стоял в уличных ботинках, потому что поленился разуться у самого порога. Он сделал шаг вперёд — не глядя, рассеянно — и наступил Даздраперме на пальцы.
Боль была резкой, обжигающей. Не сильной, но унизительной. Он даже не заметил. Просто переступил через её руку, как через половую тряпку.
— Толя, ты на меня наступил, — прошептала Даздраперма, глядя на свою раздавленную ладонь.
— А? Извини, не заметил, — равнодушно бросил он, оставляя серый грязный след на только что вымытом линолеуме. — Мам, ты не видела мои домашние тапки?
Изольда Марковна выглянула из своей комнаты, поправляя очки:
— Они под диваном, сынок. Даздраперма, ну что ты смотришь? Подай мужу тапочки, ему же неудобно нагибаться, у него радикулит.
Внутри у Даздрапермы что-то звонко лопнуло. Будто перетянутая струна на гитаре. Звук был таким отчётливым, что ей показалось, его услышали все. Но нет, муж продолжал стоять, ожидая тапочек, а свекровь смотрела на неё с тем привычным выражением брезгливой снисходительности, которое Даздраперма терпела тридцать лет.
Даздраперма медленно поднялась с колен. Бросила мокрую тряпку прямо в ведро, так, что брызги полетели на идеально выглаженные брюки мужа и на халат свекрови.
— Эй, ты чего? — Толя отшатнулся, с недоумением глядя на мокрые пятна на штанине. — Осторожнее нельзя?
Изольда Марковна ахнула, прижимая руки к груди:
— Какая неловкость! Это же бархат! Даздраперма, ты сегодня сама не своя. У тебя климакс?
Даздраперма посмотрела на свои руки. Красные, огрубевшие, с обломанным ногтем на мизинце. Потом перевела взгляд на мужа. Сытое, гладкое лицо, ни одной морщинки тревоги. Он даже не понимал. Он искренне не понимал, что происходит. Для него она была функцией. Удобным бытовым прибором, у которого нет права на сбой.
— Хватит! У свекрови ты отдыхаешь как барин, а я вкалываю как прислуга.
Слова вырвались не как крик, а как выстрел. Глухой, низкий, страшный. В комнате повисла тишина. Даже старые ходики на стене, казалось, замедлили свой ход.
Толя замер с открытым ртом. Изольда Марковна застыла с чашкой, которую подносила к губам, и чай в ней мелко задрожал, выдавая её волнение.
— Что ты сказала? — переспросил муж, и голос его предательски дрогнул. Он никогда не слышал от жены таких интонаций. Даздраперма всегда молчала. Даздраперма терпела. Даздраперма сглаживала углы.
— Я сказала: хватит, — повторила Даздраперма, и с каждым словом ей становилось легче дышать, словно с груди убирали тяжёлые камни. — Тридцать лет, Толя. Тридцать лет я езжу сюда, чтобы мыть, стирать, готовить и слушать унижения. Я не жена тебе здесь. Я прислуга. Бесплатная рабсила.
— Да как ты смеешь! — голос свекрови стал пронзительным. — В моём доме! Я тебя приняла, я тебя терпела, несмотря на твоё происхождение! Ты должна быть благодарна! Анатолий, скажи ей!
Толя растерянно переводил взгляд с матери на жену. Его уютный мирок, где мама любит, а жена обслуживает, рушился на глазах.
— Дашуль, ну чего ты завелась? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — Ну, устала, я понимаю. Давай ты сейчас домываешь, мы чайку попьём, и я тебе даже массаж сделаю вечером. А? Мама же не со зла.
Даздраперма посмотрела на него и увидела совершенно чужого человека. Жалкого, трусливого, привыкшего прятаться за женские юбки.
— Нет, Толя. Я не буду домывать. И чай я пить не буду. И массаж твой мне не нужен.
Она подошла к стулу, где висела её сумка. Обычная, потёртая сумка, в которой лежали кошелёк, паспорт и телефон.
— Я ухожу, — твёрдо сказала она. — Домой.
— Куда? — не понял муж. — В смысле домой? Мы же на машине. Я ещё пива выпил, я за руль не сяду.
— А я не прошу тебя меня везти. Я вызову машину. Или на автобусе поеду. Мне всё равно.
— Даздраперма! — голос свекрови зазвенел сталью. — Если ты сейчас уйдёшь, ноги твоей больше в этом доме не будет! Ты бросаешь семью в выходной день! Кто будет чистить картошку на ужин?
Даздраперма обернулась. Впервые за все эти годы она посмотрела свекрови прямо в глаза, не отводя взгляда.
— Картошку, Изольда Марковна, почистит ваш сын. Или вы сама. Руки у вас работают прекрасно, чашку вон как крепко держите. А ноги моей здесь действительно больше не будет. Вы правы.
Она направилась в прихожую. Сердце колотилось как бешеное, но не от страха, а от невероятного, пьянящего чувства свободы. Почему она не сделала этого раньше? Год назад? Пять? Десять? Почему она позволила превратить свою жизнь в бесконечное обслуживание чужих прихотей?
Толя выбежал за ней в коридор.
— Даш, стой! Ты что, серьёзно? Из-за каких-то тапочек? Из-за пола? Ты же умная женщина! Ну покричала и хватит. Возвращайся, маме плохо станет!
Даздраперма накинула плащ. Посмотрела на своё отражение в зеркале. Уставшая женщина с потухшими глазами. Нет, хватит. Она хочет видеть там другую женщину.
— Дело не в тапочках, Толя. Дело в том, что ты меня не видишь. Ты никогда меня не защищал. Когда она называла меня этим дурацким именем, ты молчал. Когда она критиковала мою еду, ты молчал и просил добавки. Когда я падала от усталости, ты смотрел телевизор.
— Я просто не хотел скандалов! — оправдывался он, хватая её за рукав. — Я миротворец!
— Ты не миротворец. Ты приспособленец.
Она мягко, но решительно высвободила руку.
— Вот мой ультиматум, Анатолий. Я еду домой. Одна. У тебя есть время до вечера. Если ты приедешь домой сегодня — мы сядем и поговорим о том, как будем жить дальше. О том, что к твоей матери мы будем ездить только в гости и только на чай, не более чем на час. Никаких уборок, никаких огородов. Если ты остаёшься здесь ночевать, потому что «маме плохо» или «пива выпил»... можешь там и оставаться. Вещи я тебе соберу и курьером пришлю.
— Даш, ты с ума сошла? Развод? Из-за мамы? На старости лет? Нас же люди засмеют!
— Пусть смеются. Мне всё равно. Я больше так жить не хочу.
Она открыла дверь. С лестничной площадки пахнуло прохладой и сыростью подъезда, но этот воздух показался ей слаще альпийских лугов.
— Даш! — крикнул он ей вслед. — Вернись! Ты же пожалеешь! Кому ты нужна в пятьдесят лет?
Даздраперма на секунду замерла на пороге. Этот удар был низким, в самое больное. «Кому ты нужна». Сколько женщин слышали это и возвращались, понурив голову, обратно к плите и тряпке?
Она обернулась и спокойно, с лёгкой улыбкой, которой сама от себя не ожидала, ответила:
— Себе, Толя. Я нужна себе.
Дверь захлопнулась.
Она спускалась по лестнице, ступенька за ступенькой. Шаги отдавались гулким эхом. На втором этаже она услышала, как наверху открылась дверь и пронзительный голос свекрови прокричал что-то про неблагодарность и про то, что она всегда знала, что «эта деревня» им не пара. Но эти звуки уже не задевали. Они оставались там, в прошлом, вместе с грязной водой в ведре и запахом корвалола.
Выйдя из подъезда, Даздраперма глубоко вдохнула. Осеннее солнце светило ярко, но уже не грело. Ветер срывал последние листья с тополей. Она достала телефон, вызвала машину и села на лавочку у подъезда.
Руки всё ещё дрожали, но теперь это была дрожь адреналина.
Через десять минут подъехала серая машина. Даздраперма села на заднее сиденье.
— Куда едем? — спросил водитель, пожилой мужчина в очках.
— Домой, — ответила она. — В новую жизнь.
— Хороший адрес, — усмехнулся водитель.
Пока они ехали по городу, телефон Даздрапермы разрывался от звонков. «Любимый муж» высвечивалось на экране раз за разом. Потом пошли сообщения. Сначала гневные: «Ты позоришь меня перед матерью!», потом жалобные: «Дашуль, ну давай поговорим, у мамы давление поднялось», потом панические: «Я не нашёл чистые носки, где они?».
Даздраперма читала их, и с каждым сообщением ей становилось всё смешнее. Господи, какой же он беспомощный. Взрослый мужик, который не знает, где лежат носки. И она положила на алтарь служения этому человеку свою молодость?
Она выключила телефон.
Дома было тихо. В их квартире, которую она так любила и которую так редко удавалось просто созерцать в покое, стояла благословенная тишина. Никто не требовал чая, никто не бубнил телевизором, никто не тыкал носом в пыль.
Даздраперма налила себе бокал вина — того самого, которое они берегли на Новый год. Включила свою любимую музыку — не тот шансон, который любил Толя, а джаз. Села в кресло и закрыла глаза.
Впервые за много лет она не знала, что будет завтра. Вернётся ли Толя? Выберет ли он комфорт под крылом мамочки или семью с «взбунтовавшейся» женой?
Она не знала. Но она знала точно одно: даже если он вернётся, прежней Даздрапермы, безропотной рабочей лошадки, он здесь больше не найдёт. Та женщина осталась там, в сталинке, вместе с грязной тряпкой.
Прошло три часа. На улице стемнело. Даздраперма уже собиралась ложиться спать, расстелив постель только для себя, широко и свободно, как вдруг в замке повернулся ключ.
Сердце ёкнуло.
Дверь открылась. На пороге стоял Толя. Он был осунувшимся, взъерошенным, в куртке нараспашку. В руках он держал старый потёртый чемодан — тот самый, с которым они ездили в свадебное путешествие тридцать лет назад.
Он стоял и мялся на пороге, не решаясь войти, словно это была не его квартира, а чужая территория.
— Мама сказала, что я подкаблучник, — хрипло произнёс он. — Сказала, что если я уйду за тобой, то могу забыть про наследство. Про дачу. Про всё.
Даздраперма молчала, сидя в кресле с книгой. Она не вскочила, не побежала греть ужин, не бросилась ему на шею. Она просто ждала.
— И что ты ответил? — спросила она спокойно.
Толя сделал шаг вперёд, переступая порог. Закрыл за собой дверь на два оборота. Щелчок замка прозвучал как точка в конце длинного и нудного предложения.
— Я сказал, что наследство мне не нужно. А жена нужна.
Он тяжело поставил чемодан на пол и начал снимать ботинки. Сам. Без напоминаний. Аккуратно поставил их на полку. Потом посмотрел на Даздраперму виноватым взглядом.
— Даш... я не знаю, как быть мужем. Меня этому не учили. Тридцать лет я был сыном, а не мужем. Но я хочу научиться.
Даздраперма смотрела на него молча. Она видела искренность в его глазах, но видела и растерянность. Конечно, он не изменится в одночасье. Тридцать лет привычек не выветриваются за один вечер. Ей ещё предстоит много работы. Будут срывы, будут обиды свекрови, будут попытки вернуть всё «как было».
Но он пришёл. Он сделал выбор. Он впервые в жизни пошёл против матери ради неё.
— Это будет долго, — сказала она наконец. — И трудно. И я не обещаю, что у нас получится.
— Я знаю, — кивнул он.
Пауза.
— Там... есть что поесть? — несмело спросил Толя. — Или мне самому что-то приготовить? Пельмени, может, сварить? Я сам сварю, честно.
— Пельмени в морозилке, — ответила Даздраперма, не отрываясь от книги. — Кастрюля в шкафу слева, соль — на столе. Сваришь — позови. Я тоже проголодалась.
Толя кивнул, благодарно улыбнулся и пошёл на кухню. Через минуту оттуда раздался звон кастрюли, шум воды, а потом тихое ругательство — видимо, он не сразу нашёл, как зажигать газ.
Даздраперма отложила книгу и посмотрела в тёмное окно. Там, в отражении стекла, она увидела женщину. Уже не молодую, но с прямой спиной и спокойным взглядом.
— Привет, Дарья, — тихо сказала она своему отражению. — Приятно познакомиться.
Спасибо за прочтение👍