Павел позвонил за три дня до Нового года. Голос был не таким, как обычно.
— Андрей, ты где? — в трубке послышался его выдох, с присвистом.
— Дома. Что случилось?
— Сваливаю. Командировка. Прямо сейчас на поезд.
— Сейчас? Под Новый год? Да ты что.
— Начальник, блин, только что позвонил. «Петров, там форс-мажор, только ты справишься». — Павел передразнил шефа. — Слушай, главное… Ольга остаётся одна. Ты не мог бы… просто быть на подхвате? Если что. Чтоб не одна.
Я рассмеялся. Нервно.
— Паш, ну что ты. Конечно. Мы же все вместе встречать будем. Как всегда.
— Точно. Ну ладно… — он замолчал. — Просто, мало ли. Я ей сказал, что к тебе можно по любому поводу. Ты ж наш.
Фраза «ты ж наш» повисла в воздухе после разговора. Она давила. Мы с Пашкой — друзья со второго класса. Он вытащил меня однажды из драки, когда мне уже прилетело. Я помог ему поступить, когда он завалил математику. Мы друг друга хоронили и воскрешали раз сто. Ольга с нами с института. Я к ней… я её всегда уважал. Только. Слово «наш» было границей, которую я никогда не думал переступать. До того самого утра.
Новый год мы встретили вшестером. Павла не было. Оля старалась быть весёлой, но к полуночи села в уголок дивана и просто смотрела в окно на снег. Я подсел.
— Скучаешь?
— Да нет, — она махнула рукой. — Просто устала. От этого всего.
Я налил ей шампанского. Наши бокалы звонко стукнулись.
— Выпьем за Пашу. Чтобы всё у него там получилось.
— За Пашу, — она повторила и выпила залпом.
Помню обрывки. Смех. Танцы. Кто-то разбил бокал. В такси было душно. Оля сказала водителю наш адрес, а не свой. Я спросил:
— Ко мне?
— У нас же один двор, — ответила она, глядя в окно. — Мне всё равно.
А дальше — чёрная дыра. Не туман, не мутные воспоминания. Именно дыра. Как будто кто-то взял и вырезал кусок плёнки ножницами.
Я проснулся оттого, что мне в лицо светило солнце. И от запаха. Не её духов. А её шампуня. Того самого, с запахом яблока. Я лежал на боку и видел перед собой её распущенные волосы на подушке. На моей подушке. Сердце упало куда-то в желудок и там замерло, холодным комком.
Я осторожно, миллиметр за миллиметром, отодвинулся. Сел на край кровати. На полу валялась моя же рубашка. И её чёрное платье. Одно на другом.
Голова работала с чудовищной, неестественной ясностью. «Павел. Друг. Жена. Моя квартира. Всё кончено».
Сзади послышалось движение. Я замер.
— Андрей… — её голос был сиплым от сна. Или от чего-то ещё.
Я не обернулся. Не мог.
— Оль… — голос сломался. — Что мы наделали.
Не «как это вышло». Не «прости». А именно — «что мы наделали». Потому что это было действие. Преступление. Соучастие.
За спиной зашуршали простыни. Я услышал, как она натягивает халат.
— Не знаю, — сказала она уже от двери. — Я не знаю.
Я ждал, пока она выйдет из комнаты, чтобы встать. Одевался, слушая звуки на кухне: скрип крана, звон чашки. Эти бытовые звуки были сейчас самым страшным абсурдом.
Она стояла у раковины и пила воду прямо из кружки, большими глотками. Увидев меня, поставила чашку со стуком.
— Мне нужно домой, — сказала она, глядя в окно.
— Да.
— Павел звонил. Ночью. С телефона не брала.
Меня бросило в холодный пот.
— Ты… ты ему…
— Я ему перезвоню сейчас. Скажу, что крепко спала. Что не слышала.
В её голосе не было ни злости, ни слёз. Была какая-то плоская, выжженная пустота. Такая же, как у меня внутри.
— Оль, послушай…
— Нет, — она резко обернулась. — Не надо ничего слушать. Не надо ничего говорить. Никогда. Ты понял? Мы оба. Никогда. Ни слова.
Она посмотрела на меня прямо. Впервые с того утра. В её глазах я увидел не вину, а страх. Такой же животный, как мой.
— Он же тебе как брат, — сказала она тихо. И это прозвучало страшнее любой истерики.
— И ты ему как сестра, — вырвалось у меня. Это была глупость. Но это была правда.
Она кивнула, схватила свою сумочку и вышла, не попрощавшись. Дверь закрылась негромко, но окончательно.
Следующие дни я провёл, как под домашним арестом. Боялся звука лифта в подъезде. Боялся, что она позвонит. Боялся, что позвонит Павел. Мой телефон лежал на столе, как обезвреженная граната. Я проверял его каждые пять минут.
Четвертого января я увидел из окна его машину. Чёрный внедорожник, который мы вместе выбирали. Из машины вышел он один, с сумкой. Посмотрел на наши окна, помахал руку в воздухе, будто почувствовал, что за ним наблюдают. Я отпрянул от окна, как от огня.
Через час он написал: «Всё, дома! Как твои праздники?»
Я писал ответ двадцать минут. Стирал, начинал заново. «Нормально. Скучали без тебя». Отправил. Показалось, что «скучали» — это слишком. Намёк.
Он ответил смайликом.
Мы не виделись месяц. Я отнекивался работой. А потом он сам вломился ко мне в субботу утром.
— Что за блин?! — весело крикнул он с порога. — Дружище, ты совсем записался! Я уже думал, звонок в полицию делать!
Он обнял меня, пахнул морозом и своим обычным одеколоном. Я обнял его в ответ, и у меня свело живот.
— Да чего, работа, — пробормотал я. — Аврал.
— Брось, всё у тебя не аврал, — он прошёл на кухню, сел на стул как хозяин. — Слушай, я к тебе с предложением. Понимаешь, такое дело…
Он улыбнулся во всю свою павлинову улыбку. И выпалил:
— Олька наша беременна. Бац, и всё тут.
Мир не замер. Он продолжал крутиться с дикой, нелепой скоростью. Я стоял и думал о том, что на мне носки разные. Один чёрный, один тёмно-синий. Смотрю на них и думаю.
— Андрей? Ты чего остолбенел? — засмеялся Павел.
— Да нет, я… — я попытался привести лицо в порядок. Собрал его в улыбку, как собирают разбитую вазу. — Поздравляю. Офигенно.
— Я знал! — он вскочил и потряс меня за плечи. — Я знал, что ты обрадуешься! Сын будет, представляешь? Или дочь. В общем, ребёнок
В голове зазвучал голос. Не мой. Чей-то посторонний, холодный. Он спрашивал: «А если это твой? Твой сын. Твоя дочь. Твоя кровь сейчас в ней растёт».
— Надо отметить, — сказал я механически.
— Обязательно! Но не сейчас. Ольга себя не очень, токсикоз. Через пару недель, как оклемается, соберёмся у нас.
— Да, — сказал я. — Конечно.
После его ухода я сел на тот же стул и просидел не двигаясь, наверное, час. Пока не стемнело. Потом встал, пошёл в ванную и вырвал. От напряжения. От страха. От той самой мысли, которую уже нельзя было заткнуть.
Через неделю на работе предложили командировку. В филиал в другом городе. На полгода, с правом продления. «Налаживать процессы».
Мой начальник удивился моей скорости.
— Ты даже условия не спросил, Андрей.
— Мне нужно уехать, — честно сказал я. — Срочно.
Павел расстроился.
— Как же так? Мы же ребёнка крестить будем! Ты должен быть крёстным!
— Вернусь на крестины, обязательно, — солгал я. — Но проект серьёзный. Не могу отказаться.
Он хлопнул меня по спине.
— Ладно, деловой человек. Только не пропадай.
Мы попрощались у подъезда. Ольга не вышла. Она уже не выходила ко мне в гости.
В чужом городе время текло по-другому. Медленно и густо. Я работал по двенадцать часов, чтобы не думать. Но мысль прокрадывалась ночью. Она материализовалась в виде детских колясок во дворе. В виде смеха за стеной. В виде дурацкой рекламы памперсов по телевизору.
И вот, поздней ночью, пришло сообщение. Не от Павла. От Ольги. Первое за всё время. Только фотография. Крошечное личико, сморщенное, красное. И подпись: «Артём. Родился сегодня. 3400. Всё хорошо».
Я увеличил фото. Смотрел до тех пор, пока глаза не начали болеть. Искал себя. Искал Павла. Не находил ничего, кроме чужого ребёнка. И от этого становилось только хуже. Потому что сомнение — это пытка. А уверенность была бы приговором, но зато понятным.
Я написал Павлу официальное поздравление. Он ответил голосовым: «Спасибо, братан! Всё классно! Оля молодец! Ты поскорей возвращайся!».
В его голосе была такая безусловная, простая радость, что мне снова стало плохо.
Командировку продлили. Я не возражал. Три года я был профессиональным беглецом. И мастером мелких предательств. Я забывал позвонить Павлу на день рождения. «Заболел», когда он прилетел в мой город на конференцию. Я строил стену. Кирпичик за кирпичиком.
Возвращаться пришлось. Контракт кончился. В аэропорту я их увидел издалека. Павел махал рукой. Ольга держала за руку мальчика. Трёхлетнего. Живого.
Когда я подошёл, первым заговорил ребёнок.
— Ты дядя Андя? — спросил он, прячась за мамину ногу.
— Да, я дядя Андя, — сказал я, и голос мой дрогнул.
— Ну что, встречайте нашего путешественника! — громко сказал Павел, обнимая меня. — Артём, это мой лучший друг. Как я тебе рассказывал.
Мальчик выглянул. Я увидел его глаза. Серые. Как у меня. У Павла — карие. Всё тело сжалось в один болезненный узел. Но я улыбнулся.
— Здорово, Артём. Красавчик.
— Пап, а он правда на самолёте летел? — спросил мальчик, глядя уже на Павла.
— Правда, сынок. Давай, поехали домой, мама пирог испекла.
«Пап». Слово прозвучало как приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий.
В машине Артёмка болтал без умолку. Павел с гордостью смотрел на него. Ольга молчала, глядя в окно. А я смотрел на затылок мальчика. На ту особенную форму уха, которая была у моей матери. И у меня.
В тот вечер, уже у себя, я откупорил бутылку виски. Выпил три стопки подряд, пытаясь напиться. Но трезвость была каменной. Я видел его живые, лукавые глаза. Слышал его смех. И понимал, что теперь у меня есть тайна, которая тяжелее любого чемодана. Её нельзя положить, нельзя сдать в багаж. Её придётся нести всегда. Каждый раз, когда он назовёт Павла папой. Каждый раз, когда Павел будет хвастаться его успехами. Каждый раз, когда я увижу в его улыбке своё отражение.
Это не героизм. Это трусость. Но это мой выбор. И мой крест. Я буду приходить в гости. Буду слушать его детский лепет. Буну покупать ему подарки на дни рождения. И буду помнить. Просто буду помнить. Всю оставшуюся жизнь.
---
Вы знаете, иногда правда — не то, что говорят вслух. Иногда правда — это то, что ты хоронишь в себе, чтобы не разрушить чужой мир. Мне просто интересно: а на его месте — вы бы смогли молчать? Или честность перед другом важнее, даже если она убьёт всё?
Пишите в комментах. И, если такая история задела — поставьте лайк и подпишитесь на канал. Тут говорят о сложном.