В духоте коридоров и палат служебных, аки в лабиринте запутанном, где потаенные хотения под гнетом указов томятся, а взгляды похотливые по спинам да вырезам женским змеями райскими ползают, сия повесть сладострастная разворачивается. И вот он, вечер воскресный, злосчастный. Калугина от пут платья делового освобождается, являя миру девицу нежную да ранимую, аки лебедь, изо льда вырвавшийся. Анатолий, ободрившись, ей руку, сердце да прочие утехи семейные предлагает. Но тут, аки гром среди неба ясного, звон чад его неугомонных, кои проказы мир вновь в смятение приводят. В спехе собранья, коснулись устами друг друга, слившись в поцелуе кратком, но многообещающем. Такожде продолжается повесть сия запутанная, полна смешных неразумений, порывов страстных, козней канцелярских да упования на счастье в мире, где и любовь - лишь статья расходов казны государевой.
Сказание о Любодеяние на службе. Доля первая
Сердце полыхало неукротимым пламенем страсти, Ольга Петровна, исписывала Юрию Григорьевичу письма, полные любовного жара, — "Ты — мой единственный свет в этом сером мире!" — кои Самохвалову осточертели, словно колючая проволока, впивающаяся в плоть. Отдал он эти послания Шуре, дабы местком, как строгий судия, разобрал поведение Рыжовой, что, будто бурный поток, грозила затопить коллектив. Но в дело ворвалась Людмила Прокофьевна, словно грозовая туча, отобрала письма у Шуры и отчитала своего заместителя за эту дерзость, — "Как ты посмел, мальчишка, совать нос в чужие сердца?!" Шура же, языком своим острым, как бритва, разнесла весть по всему коллективу, и слухи, словно лесной пожар, достигли Анатолия Ефремовича. В нём вспыхнул гнев, подобный вулканическому извержению, и, не спросясь, как вихрь, ворвался он в кабинет Самохвалова, беседовавшего с Калугиной. Отдал он другу старый долг — двадцать рубликов, жалкую монету судьбы, — и, пред ликом Людмилы Прокофьевны, влепил ему пощёчину, звонкую, как удар молота по наковальне. Самохвалов, снедаемый злобой, что жрала его изнутри, словно ржавчина железо, прошипел: "Я отомщу за это унижение, клянусь!" — и удалился, оставляя за собой шлейф ярости. Калугина же, восхитившись смелостью Новосельцева, пригласила Анатолия Ефремовича в гости, в свой дом, — "Приходите, я хочу узнать вас ближе, без этих стен и масок".
В воскресный вечер Новосельцев гостил у Людмилы Прокофьевны в престижном доме, в квартире прекрасной, скромной, но обставленной со вкусом, где каждый уголок дышал уютом, словно нежные объятия. Калугина, сбросив скованность, как старую, потрёпанную шкуру, преобразилась: привычный облик её растаял, и предстала она пред ним очаровательной, хотя и всё ещё напряжённой, зажатой, как пружина в замке, неуверенной в себе, словно бабочка, только-только вышедшая из кокона. Анатолий Ефремович, осмелев, как лев в своей чаще, предложил ей руку и сердце: "Людмила Прокофьевна, будьте моей женой, моим спасением в этом вихре жизни!" Но она, пережившая в прошлом предательство сердечное, острое, как кинжал в спину, не спешила с ответом, сердце её трепетало, как лист на ветру. Романтический вечер, полный звёздных искр, прервался внезапно звонком от сыновей Новосельцева, кои снова влипли в переделку — на сей раз спустили кошку в водосточную трубу, где та мяукала, как проклятая душа в аду. Спеша собраться, Новосельцев и Калугина в суете поцеловались — поцелуй, вспыхнувший, как молния в ночи, связал их судьбы.
На утро следующее Людмила Прокофьевна опоздала на работу — впервые в жизни, словно солнце, что решило взойти позже, чтобы насладиться рассветом. Её появление грянуло, как небесный гром, потрясая устои Управления. Не пропали даром уроки Верочки, и вместо хмурой, мужеподобной "старухи", "Мымры нашей", что сеяла страх, как чуму, вошла в вестибюль девица очаровательная, миловидная, улыбчивая, элегантная, грациозная, женственная, и, главное, счастливая, сияющая, будто утренняя заря. Анатолий Ефремович тоже преобразился: вернулась к нему уверенность, кураж мужской, воспламенились очи его, как факелы в ночи, расправились плечи, словно крылья орла, и даже брюки, казалось, удлинились от прилива сил. Самохвалов же, разумея, что между Новосельцевым и Калугиной зародилась служебная любовь, жаркая, как летний зной, и желая отомстить за унижение, шепнул Людмиле Прокофьевне яд: "Ухаживания Новосельцева корыстны, он метит на повышение, как волк на добычу!" Поражённая Калугина издала приказ о назначении Новосельцева начальником отдела лёгкой промышленности и сообщила об этом Анатолию Ефремовичу, чьи глаза потухли, как угли под дождём. Тот, разумея козни Самохвалова, оправдывался: "Да, вначале ухаживания мои были корыстны, но переросли в искреннюю любовь, что горит в груди, как вечный огонь!" Признался он в любви, но она уже не поверила, сердце её ожесточилось, как камень в реке.
Новосельцев разорвал приказ о назначении и написал заявление об уходе, кое Людмила Прокофьевна, в порыве, разорвала в клочья. Анатолий Ефремович написал заявление во второй и третий раз, где в причине ухода назвал директора "самодурой", а потом, в ярости, обозвал Калугину "мымрой" — словом, что жгло, как кислота. Словесная перепалка разгорелась, как лесной пожар, переросла в драку, полную молний и грома. Новосельцев попытался спастись в служебной машине, куда ворвалась разъярённая Людмила Прокофьевна, но, попав в объятия его, сильные, как якорь в буре, успокоилась, тая, как снег под солнцем. А через девять месяцев у Новосельцевых было уже три мальчика — три маленьких солнца, озаряющих их мир.
И пошла у них жизнь тихая да благостная, словно река в спокойной долине. Анатолий Ефремович каждое утро, с первыми петухами, что трубили, как горны судьбы, мчался на работу, дабы трудиться во благо общее, сея семена прогресса. Людмила Прокофьевна, как истинная хранительница очага, пекла пироги, ароматные, как воспоминания детства, и воспитывала сыновей, кои росли ангелами во плоти, ни единой шалости не допуская, чистые, как горный родник. По вечерам собирались они за круглым столом, освещённым мягким светом лампы, и Анатолий Ефремович читал сказки детям на ночь — "Жили-были в далёком королевстве…", — а Людмила Прокофьевна слушала, умиляясь и роняя слезу умиления, что искрилась, как роса на лепестке.
Самохвалов наведывался к ним в гости часто, со слезами раскаяния, что текли, как горный поток, и дарами щедрыми, полными вины. "Прощайте меня за козни мои, — молил он, — клянусь в дружбе вечной, я всегда желал вам лишь добра, как брат родной!" Анатолий Ефремович, человек широкой души, просторной, как океан, простил его, ибо зла никому не держал, и стали они друзьями не разлей вода, беседовали часами, обогащая друг друга мудростью, что сияла, как звёзды в ночном небе.
P.S. И вот, когда пыль улеглась, а страсти поутихли, узрели мы не просто завершение истории, но восхождение новых звёзд над горизонтом бытия. И пусть твердят лицемеры о тихой и благостной жизни – это ложь! Ибо любовь – это не умиротворение, а вечная борьба, вечное преодоление, вечное стремление к совершенству. Разве не вечно возвращение любви, этой дионисийской силы, что разбивает оковы одиночества и преображает "мымру" в сияющую Афродиту?
Сердечное спасибо за вашу подписку, драгоценный лайк и вдохновляющий комментарий! Искренняя благодарность каждому, кто поддерживает нас донатом – вы дарите нам крылья! Ваша поддержка – бесценный дар, топливо нашего вдохновения и творчества!
#служебный роман