Жалостца плодит любовь во клети приказной, что сон о взвышенье в посмешище ухажерства обращается, а похоть стародавняя вспыхнет, словно огниво в погребе пороховом баек. В веке, где и смерть – погрешность у мирских судей, а цветок на столе – признанье в вине, люди те рвутся за миг правды, кладут на кон всяку вещь: и чин свой, и доброе имя, и сердце свое. Ибо в той телеге бессмысленной, что жизнью кличется, супротивление одно – волить душе, хоть бы весь белый свет с дива рухнул от перемены твоей.
Во граде N, во времена не столь отдалённые, обитали Анатолий и Ольга — друзья неразлучные, словно корни векового дуба, сплетённые в земле. Работали они плечом к плечу в одном государственном Управлении, инженерами скромными, но душой пылающими. Анатолий, муж одинокий, как волк в степи бескрайней, был отцом-одиночкой двоих сыновей, которых взращивал сам, яко орлица, ревниво оберегающая птенцов от бурь небесных.
Директор их, Людмила Прокофьевна Калугина, являла собой женщину суровую, как зимний мороз, нелюдимую, словно тень в полумраке. На лице её не сыщешь улыбки — лишь маска строгая, а наряд скромен, будто саван скромницы. Годы, эти воры неумолимые, казались над ней властными сверх меры, хотя и молода она была — всего тридцать шесть весен. "Мымрой" шептали за глаза подчинённые, хотя в глазах её тлел ещё жар былой юности. Но директорский крест, тяжёлый, как цепи узника, гнул плечи её, и одиночество, яко чёрный ворон, кружило над головой, не давая вздохнуть.
Анатолий Ефремович Новосельцев, её подчинённый, старший статистик, был мужем статным, за сорок зим перевалило, видным, словно дуб могучий в роще. Двух сыновей имел, чья мать, как тень предательская, удалилась к другому, оставив его в битве с их шаловливыми бедами, что сыпались, яко град на ниву. Ольга Петровна Рыжова, верная подруга, сидела за соседним столом и в любой беде готова была руку подать, словно сестра родная в час нужды.
Мечтал Анатолий о повышении, яко сокол о лазури небесной, о просторе, где крылья расправить. И вот надежда забрезжила: место начальника отдела лёгкой промышленности опустело, словно гнездо после бури.
В тот день дивный, солнечный, как улыбка судьбы, в Управлении возник заместитель директора Юрий Григорьевич Самохвалов, вернувшийся из заморских стран, полных тайн и золота. Друг давний Анатолия и любовь былая Ольги — он сиял богатством, обворожённый женой ласковой, в роскоши утопая, словно в бархате царском. Ему нужны были свои, верные, как псы охотничьи, и он намекнул Людмиле Прокофьевне на Анатолия — кандидата, достойного, яко жемчужину в короне. Но поддержки не нашёл, наткнувшись на стену ледяную. Тогда шепнул Юрий другу: "Приудари за Калугиной на моём вечере, — мол, — мы ж назначение моё отмечать будем, в вихре шампанского и смеха". Страх сжал сердце Анатолия пред этой ледяной глыбой, но ради мечты своей он согласился на всё, яко воин на подвиг безрассудный.
Уединившись с директрисой в уголке уютном, попытался Анатолий угостить её заморским зельем, искрящимся, как звёзды в бокале, и разговор о грибах лесных, ягодах сочных повести. Но ни напиток, ни слова не тронули Людмилу Прокофьевну — она была глуха, словно скала в бурю. Ушёл Новосельцев, но вскоре вернулся, хмелем опоясанный, и ринулся развлекать её стихами, что лились, яко река в половодье, песнями душевными и плясками, полными огня цыганского. "Надоели твои ужимки, как мухи в летний зной!" — вспыхнула наконец Калугина и выгнала его, яко бурю, что стихла не сразу. А Анатолий, в порыве, все обиды, годами копившиеся, яко яд в жиле, выплеснул пред коллегами, обнажив раны душевные.
Уехала Людмила Прокофьевна домой с сердцем, тяжёлым, как свинец, а на утро Самохвалов шепнул Новосельцеву: "Покайся пред ней, друг, ибо путь к вершине — через смирение". Людмила же, слова его в памяти храня, яко эхо в пещере, и много о них размышляя, велела секретарше Верочке личное дело Новосельцева принести. Анатолий, уверенный, что за ночное буйство его, яко провинившегося школяра, уволят вмиг, шёл к ней с покаянием, но вышло оно неуклюжим, нелепым, словно клоун в трагедии. "Я… э-э… простите, Людмила Прокофьевна, — бормотал он, — я не хотел, чтоб вы… как это… слеза пролили!" И слёзы хлынули из глаз её, жемчугом чистым по щекам. Увидев их, Анатолий проникся жалостью искренней, яко брат к сестре в беде, и она, наконец, душу излила: "Одиночество моё — как пустыня без оазиса, жизнь директорская — как цепи ржавые, что старухой меня сделали, хотя я моложе тебя, Анатолий Ефремович, и сердце ещё бьётся, полное огня!"
После сего откровения Новосельцев встал щитом пред ней от насмешек друзей, что ждали у кабинета и "старухой" её клеймили, яко волка в овечьей шкуре. "Не смейте! — грянул он. — Она — женщина, достойная короля!" А в тот же вечер задержался на работе из жалости, чистой, как родник. Не застав в кабинете, разыграл сцену: "Людмила Прокофьевна, меня назначили! Представьте, мечта сбылась!" Вернулась она, всё поняв, и подыграла, улыбкой теплой, яко солнце после дождя: "Поздравляю, Анатолий Ефремович, вы заслужили этот полёт соколиный".
Тем временем у Ольги чувства к Самохвалову, яко искра в пепле, вспыхнули вновь. Написала она письмо, полное страсти былой, и просила Верочку передать. Та, любопытная, как кошка в тёмном углу, прочла и разнесла весть по Управлению, словно ветер по листве. Самохвалов ответил: "Забудь, Ольга, эти тени прошлого — они скомпрометируют меня пред женой и коллегами, яко пятно на белом".
А в Управлении грянуло чудо-несчастье: из месткома ошибочно объявили о кончине начальника отдела общепита Петра Ивановича Бубликова. Профсоюзная фурия Шура выставила в фойе венок траурный, чёрный, как ночь безлунная, и портрет усопшего, и тут все узрели живого Петра, что вошёл, сияя, словно Лазарь из гроба. Изумление охватило всех, яко гром небесный!
Новосельцев, после разговора того, где чувства к Калугиной, яко росток в почве, взошли, принёс ей цветы — букет алый, пылающий, как сердце влюблённого. Увидев их, она догадалась и вызвала: "Анатолий Ефремович, это вы? Уходите, ибо смелости нет в вас признаться!" Но семя упало в землю плодородную, и жажда жизни в ней проснулась, яко цветок в пустыне после ливня. Попросила Верочку в модах современных просветить, и та узрела: строгие платья и причёски канули, словно тени пред рассветом, а явилась девица юная, жаждущая совета, как птица свободы. "Верочка, — шепнула Калугина, — сделай меня такой, чтоб мир ахнул!" И помчалась Верочка по магазинам столичным, выискивая наряды, что подчеркнут все прелести Людмилы, коих, как в песне той лирической, "не густо, но всё ж есть — искра в глазах, огонь в душе!"
Сказание о Любодеяние на службе. Доля вторая
Сердечное спасибо за вашу подписку, драгоценный лайк и вдохновляющий комментарий! Искренняя благодарность каждому, кто поддерживает нас донатом – вы дарите нам крылья! Ваша поддержка – бесценный дар, топливо нашего вдохновения и творчества!
#служебный роман