Мой сын крепко спит, уткнувшись влажным носиком мне в шею. Пахнет молоком, детским кремом и чем-то своим, невыразимо родным. Я сижу и слушаю его дыхание. Всего полгода назад я бы отдал что угодно, чтобы этого ребёнка… просто не было. Потому что я был уверен — он чужой. Как и всё, во что превратилась моя жизнь после одного звонка.
Но по порядку. Вернее, не по порядку. По правде.
Сначала был не звонок, а возвращение. Я забыл документы. Мы с дочерью Алиской должны были ехать на дачу открывать сезон, но я развернулся на полпути. Я оставил её греться в машине, поднялся в квартиру. И в прихожей споткнулся взглядом о чужие ботинки. Кожаные, коричневые, со стоптанным задником. Не мои.
Из гостиной доносился приглушённый голос диктора — шёл какой-то документальный фильм. Я прошёл по коридору. В дверном проёме остановился. На нашем диване, подаренном моей матерью, сидел Он. Тот самый, с дачи. Он пил кофе из моей же чашки, с синим крапом.
Моя жена, Юля, стояла у окна. Увидев меня, она не вскрикнула. Просто побледнела так, что веснушки на носу стали похожи на грязь.
— Сережа… это не то, что ты думаешь, — выдавила она.
Я не ответил. Я смотрел на этого человека. Он даже не попытался встать.
— Я сказал, — мой голос прозвучал странно спокойно, — что к нашему возвращению тебя здесь не должно быть. Это что, неясно?
— Ты не понимаешь! — голос Юли сорвался на визг. — Он просто зашёл! У него проблемы, я просто выслушала!
— В девять утра? В домашних штанах? — я кивнул в сторону гостя. — У него, я вижу, только одна проблема — он сейчас не успеет аккуратно обуться.
Мужчина на диване, наконец, поднялся.
— Послушай, мужик, не кипятись…
— Молчи, — я даже не посмотрел на него. Глазами я всё ещё сверлил Юлю. — Всё. Машина ключи. И чтоб.
Она что-то ещё бормотала, собирая сумку. Я не слушал. Я смотрел на тот стоптанный задник, мелькавший в дверном проёме. И думал о том, как полгода назад увидел то же самое, но в другой обстановке.
Тот первый раз начался с её звонка. Поздний вечер, я только приполз с работы, руки от мытья двигателей пахли соляркой, которую не отмыть.
— Саня, я на даче. Машина не заводится, буду ночевать тут.
В голосе была странная, натянутая лёгкость.
— Сиди, не дури. Через сорок минут буду, — бросил я.
— Нет-нет, не надо! Ты устал, я сама как-нибудь…
Но я уже клал трубку. Что-то ёкнуло. Не страх, а какое-то животное беспокойство.
Когда я подъехал, в окнах горел свет. Во дворе пахло дымом и жареным мясом. Я подошёл к окну гостиной. И обомлел.
Юля танцевала. Вернее, они медленно кружились, обнявшись. Её голова лежала у него на плече. Рука того мужчины лежала у неё на пояснице, большой палец медленно водил по ребру. А она… улыбалась. Той самой улыбкой, которая раньше была только для меня.
Я постучал в стекло. Несильно. Она вздрогнула, отпрыгнула, как обожжённая. Через минуту дверь открылась.
— Сань… Это сосед! — выпалила она. — У Ильи сегодня день рождения, он один, мы просто пожарили шашлык… Не устраивай сцену, ради бога.
Я посмотрел на «Илью». Высокий, в дорогой, но мятый рубашке.
— Поздравляю с днём рождения, — сказал я ровно. — Юля, собирайся. Поехали.
Дорога в город прошла в молчании. Она плакала, уткнувшись в окно. Я молчал. В баре у меня заколотилось сердце, а в голове зациклилась одна дурацкая фраза: «Большой палец водил по ребру. Большой палец водил по ребру».
Дома был скандал. Вернее, её монолог.
— Я не спала с ним! Клянусь мамой Алиской! Мы просто выпили, он загрустил, заиграла музыка… Это была глупость! Одна секунда слабости! Ты же сам вечно на работе, я одна, скучно…
— Ты что, девочка-подросток? «Скучно»? — наконец выдавил я. — У тебя дом, дочь, муж. Дача, машина. «Скучно» — это пойти на курсы испанского, а не танцевать в обнимку с первым встречным на нашей даче!
— Он не первый встречный! Он помогает по дому, когда тебя нет! — выкрикнула она и тут же закусила губу.
Тишина после этих слов была звонкой. Я встал и вышел из комнаты. Всё было понятно и без подробностей.
После этого был месяц тяжёлого, ледяного перемирия. Она заискивала, я отмахивался. Мы ездили на дачу только вместе. Я проверял её телефон. Ненавидел себя за это, но проверял. Казалось, худшее позади. А оказалось, это было только прелюдией.
---
После утреннего «визита» соседа всё рухнуло окончательно. Юля ушла. Я подал на развод. Алиска, моя десятилетняя дочь, перестала смеяться. Она ходила за мной хвостом и по ночам приползала в мою кровать, как в пять лет.
— Пап, а мама вернётся?
— Нет, крошка. Не вернётся.
— Но она же сказала, что любит нас…
— Иногда любви не хватает, чтобы поступить правильно.
Через два месяца Юля объявилась. Позвонила Алиске, та вся сияющая вручила мне трубку.
— Саня, мне надо встретиться. Лично.
Мы увиделись в кафе. Она выглядела ужасно: без косметики, волосы тусклые, под глазами синяки.
— Я беременна, — сказала она прямо, без предисловий. — Он, когда узнал, сказал «решай сама» и пропал. А я… я не могу. Не могу её трогать.
Она положила руку на живот. И я почувствовал не жалость. Я почувствовал такую дикую, всепоглощающую ярость, что едва сдержался, чтобы не закричать прямо в тихом зале.
— И что ты от меня хочешь? Денег на аборт? — прошипел я.
— Нет! — она вздрогнула. — Я хочу родить. Но у меня нет денег вообще ни на что. Работу потеряла. Саня, хоть что-нибудь…
Я дал ей денег. Не знаю зачем. Из чувства долга к нашей бывшей семье? Из жалости к Алискиной будущей сестре или брату? Не знаю. Сказал, чтобы больше не звонила.
Но жизнь, как оказалось, писала сценарий без моего участия. Алиска пришла ко мне вечером, села напротив и сказала твёрдо, как взрослая:
— Папа, мы должны забрать маму. Она там одна, с малышом, она не справится.
— Дочка, ты не понимаешь… — начал я.
— Понимаю! — она перебила. Глаза её горели. — Она сильно виновата. Но она наша. И малыш будет нашим. Мы не можем их бросить.
Её детская, непоколебимая логика сломала все мои взрослые доводы. Я сдался. Не Юле. А ей.
Так Юля вернулась. С сумкой, с двумя растянутыми свитерами и огромным животом. Мы не спали в одной комнате. Мы почти не разговаривали. Она была похожа на призрак, бесшумно скользящий по квартире.
Потом родился Антон. Кричащий, красный, требовательный комочек. Моё первое чувство к нему — ледяное отчуждение. Я избегал брать его на руки. Каждый его плач был для меня напоминанием.
Всё изменилось в одну ночь. Юля свалилась с температурой, её забрали в больницу с осложнениями после родов. И я остался один на один с этим ором.
В три часа ночи он зашёлся в очередной истерике. Бутылочка, сухой подгузник, укачивание — ничего не помогало. В отчаянии я взял его, прижал к себе так, чтобы он слышал биение сердца, и начал ходить по квартире, бормоча под нос первую глупость, которая пришла в голову — таблицу умножения.
— Дважды два — четыре, дважды три — шесть…
Ор постепенно сменился на хныканье, потом на тихие всхлипы. Он уткнулся в меня. Его крошечная ладонь упёрлась мне в грудь. И в этой тишине, нарушаемой только моим бормотанием и его сопением, я вдруг поймал его взгляд. Он смотрел на меня. Не через меня, а в меня. И в этом взгляде не было ничего чужого. Там было просто доверие. Слепое, тотальное. В нём был я.
На следующий день я пошёл и сделал тест. Когда получил конверт с результатом, просидел в машине возле лаборатории минут двадцать, не решаясь открыть. 99,99%. Мой сын.
Я не сказал Юле, что делал тест. Я просто стал приходить в детскую, когда он плакал. Брал его. Говорил: «Тише, сынок, папа здесь». Слово «папа» перестало резать горло.
---
Сейчас Антон спит у меня на руках. Юля моет посуду на кухне. Алиска делает уроки. В квартире тихо. Не та тяжёлая, враждебная тишина, что была раньше. А мирная, усталая.
Мы не семья в старом смысле. Мы не целуемся при встрече, не празднуем годовщины. Мы — союзники. Мы — экипаж, переживший крушение и чудом дотащивший обломки корабля до берега. Мы patчим детей, оплачиваем счета, иногда молча смотрим один сериал по вечерам.
Я не простил. Простить такое — выше моих сил. Я принял. Как принимают погоду после шторма — сломанные деревья, размытую дорогу, но и с прояснениями, и с тем, что жизнь, вопреки всему, продолжается.
И иногда, очень редко, когда она смеётся над шуткой Алиски или нежно поправляет одеялко Антону, я ловю в её глазах отблеск той самой девчонки, с которой когда-то делил одну парту. И мне не то чтобы хорошо. Но и не так мучительно больно, как было.
Мы собрали новую жизнь из осколков старой. Она колючая, неудобная, края её острые. Но она наша. И, кажется, только так и можно — собирать, не обращая внимания на порезы.
А вам что ближе в такой ситуации — принципиальный разрыв «без права на ошибку» или любая цена за сохранение семьи для детей? Как думаете, герой поступил правильно?