Кира вытирала руки о полотенце, когда услышала глухой удар из спальни. Сердце сжалось — она знала этот звук. Знала его так хорошо, что пальцы сами собой разжались, и полотенце упало на пол. Секунда, другая... Потом — стон. Тонкий, жалобный, какой бывает только у очень старых людей, когда им по-настоящему больно.
Она бросилась к двери, едва не споткнувшись о порог. В комнате на полу между кроватью и тумбочкой лежала Нина Павловна — тело свёрнуто неестественно, правая рука вытянута вперёд, словно всё ещё тянется к стакану с водой, который теперь валялся рядом, расплескав лужу на линолеуме. Седые волосы растрепались, халат задрался, обнажив худые колени в синяках.
— Господи... — Кира опустилась рядом, осторожно коснулась плеча свекрови. — Нина Павловна, вы слышите меня?
Старуха застонала снова, приоткрыла глаза.
— Больно...
— Сейчас, сейчас, я вам помогу...
Кира попыталась приподнять её, но женщина была тяжелее, чем казалось. Восемьдесят килограммов плюс возраст — это не то же самое, что поднять ребёнка. Пот выступил на лбу, руки дрожали от напряжения.
— Не надо, — прошептала Нина Павловна. — Не трогай... Позови Стаса...
Стас. Её муж. Который уехал в офис два часа назад и вернётся только к восьми вечера. Кира посмотрела на часы — половина третьего. Ещё полдня.
— Я вызову скорую, — решительно сказала она, вытаскивая телефон из кармана джинсов.
— Не смей! — голос Нины Павловны неожиданно окреп. — Стас запретил... Он сказал, никаких врачей без его разрешения.
Кира замерла с телефоном в руке. Вот оно. Снова это. «Стас запретил». «Стас сказал». Как будто она сама не может принять решение, когда его мать лежит на полу и, судя по всему, что-то себе сломала.
— Нина Павловна, вам нужна помощь...
— Я сама виновата, — прошептала старуха, и в её голосе прозвучало что-то такое, что заставило Киру насторожиться. — Не надо было тянуться... Подожду Стаса.
Не надо было тянуться. Подожду Стаса. Будто это нормально — лежать на холодном полу и ждать, пока сын соизволит вернуться с работы. Кира провела рукой по лицу. У неё начиналась мигрень — верный признак того, что день катится в пропасть.
Она всё-таки вызвала скорую. Сделала это быстро, пока Нина Павловна снова не начала протестовать, и продиктовала адрес ровным голосом, в котором не дрогнула ни одна нотка. Потом принесла подушку, подложила под голову свекрови, накрыла её пледом и села рядом на корточках, не зная, что ещё можно сделать.
— Он разозлится, — прошептала Нина Павловна, глядя в потолок. — Стасик очень не любит, когда я создаю проблемы...
Стасик. Сорокалетний мужик, генеральный директор логистической компании, который до сих пор для матери «Стасик». Кира прикусила губу.
Скорая приехала через двадцать минут. Двое фельдшеров — уставшие мужчина и женщина — осмотрели Нину Павловну, перебросились короткими фразами и вынесли вердикт: перелом шейки бедра, госпитализация обязательна.
— Я с вами, — сказала Кира, хватая свою сумку.
— Нет! — Нина Павловна вдруг схватила её за руку с неожиданной силой. — Ты останешься... Приготовишь Стасу ужин. Он придёт голодный.
Кира уставилась на неё. Женщина лежит с переломом, её увозят в больницу, а она думает об ужине для сына.
— Я позвоню ему прямо сейчас, — сказала Кира твёрдо. — Он приедет к вам в больницу.
— Не надо его беспокоить на работе...
Но Кира уже набирала номер.
Стас ответил на четвёртый гудок. Голос у него был напряжённый — совещание, что ли.
— Что случилось?
— Твоя мама упала. Перелом шейки бедра. Её увозят в больницу.
Тишина. Долгая, тягучая. Потом:
— Я сейчас приеду.
Он приехал через сорок минут — как раз когда Кира возвращалась из больницы.
— Да как ты могла оставить мою мать без присмотра! Она упала с кровати! — взорвался он, не давая ей даже рта открыть.
Кира медленно сняла куртку, повесила на вешалку. Пальцы её не дрожали. Вообще ничего не дрожало — внутри словно включился какой-то защитный механизм, превративший все эмоции в лёд.
— Я была на кухне, — сказала она спокойно. — Готовила обед.
— На кухне? — Стас шагнул к ней, лицо покраснело. — Ты должна была быть рядом с ней! Я тебе сколько раз говорил — мама не может оставаться одна!
— Стас, я не могу сидеть у её кровати двадцать четыре часа в сутки.
— Почему нет? — Он смотрел на неё с искренним непониманием. — У тебя же нет работы. Ты целыми днями дома.
Вот оно. Главный аргумент. «У тебя нет работы». Полгода назад она уволилась из школы, потому что Стас попросил — нет, потребовал — чтобы она сидела с его матерью. Нина Павловна после инсульта стала совсем беспомощной, нужен был постоянный уход. «Найдём сиделку», — обещал Стас тогда. Не нашли. Или не искали — Кира так и не поняла.
— Я готовила обед, — повторила она, и в её голосе появилась злость. — Для неё. Для тебя. Я не могу находиться в двух местах одновременно.
— Значит, готовить надо было потом! — Стас сбросил пиджак прямо на пол, что было для него нехарактерно. — Когда мама спит или смотрит телевизор!
— Она просила есть в два часа. Я начала готовить в час тридцать. Всё это время она лежала в кровати и смотрела сериал.
— И ты оставила её одну!
— Она захотела пить! — Кира почувствовала, как внутри начинает закипать что-то тёмное и горячее. — Воду я приносила ей час назад! Полный стакан поставила на тумбочку!
— Значит, надо было проверять каждые десять минут!
Он не кричал и был очень разочарован.
— Я думал, ты справишься! Я доверил тебе свою маму.. она все, что у меня есть,— сказал он, качая головой.
А я? — хотела спросить Кира. А я кто? Но промолчала.
Она развернулась и пошла на кухню. Там на плите стоял кастрюля с супом — он уже остыл. Кира выключила конфорку, которую забыла выключить, когда услышала удар. Села за стол, положила голову на руки.
За её спиной появился Стас. Она услышала его шаги — тяжёлые, медленные.
— Мне позвонила Людка, — сказал он. Людка — его сестра, которая жила в другом городе и объявлялась раз в год на день рождения матери. — Она сказала, что мама могла получить инвалидность после инсульта, но мы не оформили. Почему?
— Потому что ты сказал, что не хочешь, чтобы твоя мать считалась инвалидом, — ответила Кира, не поднимая головы. — Ты сказал, это унизительно.
— Я такого не говорил.
— Говорил. В июле. Когда врач предложил оформить документы.
— Не помню.
Конечно, не помнит. Он вообще многое не помнит. Не помнит, как обещал найти сиделку. Не помнит, как говорил, что это временно — всего пару месяцев. Не помнит, что Кира отказалась от работы, которую любила, ради его матери.
— Людка сказала, что приедет завтра, — продолжал Стас. — Будет разбираться. Она считает, что маме нужен нормальный уход.
«Нормальный уход». Кира подняла голову, посмотрела на него.
— То есть я обеспечиваю ненормальный?
— Я не это имел в виду...
— Что ты имел в виду, Стас?
Он отвернулся, прошёл к окну. За стеклом темнело — зимний день короткий, в пять вечера уже почти ночь. Фонари во дворе зажглись, и их желтоватый свет делал лицо Стаса каким-то чужим.
— Я не знаю, — тихо сказал он. — Я просто не знаю, Кира. Мама в больнице. Ей восемьдесят два года. Перелом шейки бедра в её возрасте — это...
Он не договорил, но Кира поняла. Это почти приговор.
— Людка хочет, чтобы мы наняли профессиональную сиделку, — сказал Стас, глядя в окно. — Или отдали маму в пансионат.
— И что ты ответил?
— Я сказал, что подумаю.
Кира встала, подошла к нему. Положила руку на его плечо — он вздрогнул, словно не ожидал прикосновения.
— Стас, мне жаль, что так произошло. Правда жаль. Но я не могу...
— Ты не можешь, — перебил он, и в его голосе появилась горечь. — Конечно. Никто не может. Все заняты. У всех своя жизнь. А мама пусть как-нибудь сама.
— Я не это хотела сказать...
— А что? — Он резко развернулся, посмотрел ей в глаза. — Что ты хотела сказать, Кира? Что устала? Что тебе надоело? Что ты хочешь вернуться к своей работе и забыть про нас?
«Про нас». Как будто они с матерью — единое целое, а Кира — кто-то посторонний, временный.
— Я хотела сказать, что мне нужна помощь, — произнесла она медленно, чеканя каждое слово. — Что я не справляюсь одна. Что твоя мать нуждается в профессиональном уходе, которого я не могу ей обеспечить.
Стас молчал. Потом кивнул — коротко, отрывисто.
— Ладно. Поговорим об этом, когда Людка приедет.
И вышел из кухни.
Кира осталась стоять у окна. Во дворе дети лепили снеговика — трое мальчишек в ярких куртках, они смеялись и толкали друг друга, и их голоса долетали сквозь двойное стекло как отголосок какой-то другой, нормальной жизни.
А в её жизни завтра приедет Людка. Злая, язвительная Людка, которая любит читать нотации и учить жить. И тогда начнётся настоящее веселье.
Людка появилась в десять утра — высокая, в дорогой дублёнке, с лицом, на котором застыло выражение вечного недовольства. Она даже не поздоровалась с Кирой, сразу прошла в комнату к брату.
— Где мама?
— В Боткинской, — ответил Стас. Он не спал всю ночь, Кира слышала, как он ворочался в постели, вздыхал. — Операция сегодня утром.
— Операция? В её-то годы? — Людка скинула дублёнку прямо на диван. — Это же риск колоссальный!
— Врачи сказали, без операции она вообще не встанет.
Людка прошлась по комнате, остановилась у окна. Повернулась к Кире, которая стояла в дверях с чашкой кофе в руках.
— А ты что молчишь? — спросила она. — Ты же вроде как за ней присматривала?
Кира сделала глоток кофе — он обжёг язык, но она не поморщилась.
— Присматривала, — подтвердила она.
— Ну и как так вышло, что мама упала?
— Людка, хватит, — попытался вмешаться Стас, но сестра его оборвала:
— Не хватит! Я хочу понять, почему мать в восемьдесят два года лежит одна в комнате, пока невестка на кухне занимается неизвестно чем!
— Обедом занималась, — спокойно ответила Кира. — Для твоей матери. И для твоего брата.
— Обед можно было и позже приготовить.
— Нина Павловна хотела есть в два.
— А можно было попросить её подождать.
Кира поставила чашку на стол. Посмотрела на Людку — та стояла, скрестив руки на груди, и в её позе читалось превосходство человека, который уверен в своей правоте.
— Людмила, — произнесла Кира, и в её голосе появилась жёсткость. — Если ты считаешь, что можешь лучше, пожалуйста. Переезжай сюда, ухаживай за матерью сама.
— У меня своя семья! Двое детей! Работа!
— У меня тоже была работа. Пока я не бросила её ради твоей матери.
— Никто тебя не просил бросать!
— Стас просил, — Кира посмотрела на мужа. Он стоял, опустив голову, и молчал. — Стас сказал, что это временно. Что через пару месяцев найдёте сиделку. Прошло полгода.
Людка фыркнула.
— Сиделка! Этим вообще нельзя доверять. Обворуют и ещё спасибо не скажут.
— Тогда профессиональный пансионат.
— Мать в дом престарелых? — Людка посмотрела на неё с таким ужасом, словно Кира предложила что-то чудовищное. — Да ты в своём уме? Это же позор! Что люди скажут?
Вот оно. «Что люди скажут». Главный аргумент во всех спорах. Не важно, что удобно матери или хорошо для неё. Важно, что подумают соседи, коллеги, дальние родственники, которым вообще нет дела до их семьи.
— Людка, успокойся, — наконец подал голос Стас. — Мы не об этом сейчас должны думать. Главное — чтобы мама перенесла операцию.
— А если не перенесёт? — Людка повернулась к нему. — Ты понимаешь, что в её возрасте после такой травмы выживаемость...
— Я знаю статистику, — оборвал её Стас.
В комнате повисла напряжённая пауза. Кира взяла свою чашку, вышла на кухню. Села за стол, уткнулась взглядом в окно. Снега за ночь выпало много — двор превратился в белое покрывало, дети уже катались с горки на ледянках.
Людка появилась через пять минут.
— Мне Стас всё рассказал, — сказала она, садясь напротив. — Про то, как ты работу бросила. Про то, как он обещал сиделку найти.
Кира молчала.
— Знаешь, чего я не понимаю? — продолжала Людка. — Почему ты согласилась? Ну серьёзно. У тебя была хорошая работа, зарплата приличная. Зачем бросать всё ради чужой старухи?
— Она не чужая. Она мать моего мужа.
— И что? — Людка пожала плечами. — Это его мать, пусть он и заботится. Или я. Или вместе. Но при чём здесь ты?
Кира посмотрела на неё. Людка сидела, откинувшись на спинку стула, и в её взгляде не было ни капли злости. Только искреннее непонимание.
— Потому что я люблю Стаса, — тихо сказала Кира. — И думала, что это важно для него.
— Важно, — кивнула Людка. — Но он же не думал, что ты согласишься насовсем. Он думал, ты продержишься месяц, два, а потом сама скажешь — всё, хватит, ищите сиделку. И тогда он будет вынужден её искать.
Кира моргнула.
— То есть ты хочешь сказать...
— Что мой братец манипулятор? — Людка усмехнулась. — Ну да. Всегда таким был. Ещё в детстве маму вокруг пальца обматывал. Она его обожала — единственный сын, любимчик. А я так, довесок. Поэтому я и уехала, как только смогла.
Кира почувствовала, как внутри что-то сжимается. Манипулятор. Она никогда не думала о Стасе в таких терминах. Он просил, объяснял, почему это важно... Но никогда не заставлял. Или всё-таки заставлял — просто очень тонко, незаметно?
— Послушай, — Людка наклонилась вперёд, посмотрела Кире в глаза. — Я не хочу тебя обидеть. Правда. Но ты должна понимать — Стас никогда не найдёт сиделку. Никогда не отдаст маму в пансионат. Потому что у него есть ты. Удобная, послушная жена, которая всё сделает сама.
— Я не послушная.
— Нет? — Людка приподняла бровь. — Тогда что ты здесь делаешь? Почему до сих пор не вернулась на работу? Почему не поставила Стаса перед фактом?
Кира открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Людка была права. Она действительно не ставила ультиматумов, не требовала, не настаивала. Просто молча делала то, что от неё ждали. День за днём. Месяц за месяцем.
— Знаешь, что я тебе скажу? — Людка встала, подошла к окну. — Мама проживёт ещё лет десять, если повезёт. Может, и больше. И ты собираешься всё это время за ней ухаживать? Забыть про карьеру, про друзей, про свою жизнь?
— А что мне делать? — Кира услышала, как её голос дрогнул. — Бросить её?
— Не её бросить. Его, — Людка кивнула в сторону комнаты, где остался Стас. — Потому что, пока ты здесь, он не изменится. Зачем ему что-то делать, если у него есть бесплатная сиделка, которая ещё и готовит, и стирает, и терпит все его претензии?
Кира встала, прошлась по кухне. Людка следила за ней взглядом.
— Я не могу его бросить, — сказала наконец Кира. — Я же люблю его.
— Любовь — это не жертва, — ответила Людка. — Это партнёрство. И если один всё время жертвует, а второй только принимает, это не любовь. Это что-то другое.
В комнате зазвонил телефон Стаса. Он ответил, говорил коротко, потом вышел на кухню — лицо у него было бледное.
— Операция прошла, — сказал он. — Маму увозят в реанимацию. Врач сказал, следующие сутки — критические.
Людка выругалась сквозь зубы, схватила сумку.
— Поехали в больницу. Немедленно.
— Я с вами, — сказала Кира, но Стас покачал головой.
— Не надо. Там всё равно только двоих пускают. Мы с Людкой справимся.
Справимся. Опять это слово. Мы с Людкой. Не «мы втроём», не «мы с тобой». Людка бросила на Киру быстрый взгляд — в нём было что-то вроде сочувствия.
Они ушли. Кира осталась в пустой квартире, где пахло больницей и несвежим бельём, где на тумбочке в спальне всё ещё стоял тот злосчастный стакан, который она так и не убрала. Села на кровать Нины Павловны, провела рукой по помятой простыне.
Телефон завибрировал — сообщение от подруги Риты: «Как дела? Сто лет не виделись!»
Сто лет. Полгода прошло с тех пор, как они виделись в последний раз. Рита тогда предлагала встретиться, сходить в кино, но Кира отказалась — нельзя было оставить Нину Павловну одну. Потом Рита перестала приглашать.
Кира набрала ответ: «Всё сложно. Можем созвониться?»
Рита позвонила через две минуты.
— Господи, Кирка, я уж думала, ты меня в чёрный список занесла!
— Не занесла. Просто... жизнь закрутилась.
— Как свекровь?
Кира рассказала. Коротко, без лишних деталей. Рита слушала молча, только иногда вставляла короткие «угу» и «понятно».
— И что ты теперь будешь делать? — спросила она наконец.
— Не знаю.
— Кир, а можно тебе честно скажу?
— Валяй.
— Ты загнала себя в клетку. Сама. Добровольно. И теперь сидишь там и ждёшь, когда кто-то придёт и откроет дверь. Но никто не придёт, понимаешь? Потому что всем так удобно.
— Рит...
— Нет, послушай. Помнишь, как ты мне год назад говорила, что Стас — твоя судьба? Что вы созданы друг для друга? А сейчас ты что чувствуешь? Честно?
Кира закрыла глаза. Что она чувствует? Усталость. Такую глубокую, что она проникла в кости. Обиду. Злость. И ещё что-то непонятное, что сидело глубоко внутри и не давало дышать полной грудью.
— Я чувствую, что теряю себя, — призналась она тихо.
— Вот именно. И знаешь что? Это не любовь. Любовь — это когда тебя видят. Когда тебя слышат. Когда твои чувства важны ровно настолько же, насколько и чувства партнёра. А у тебя что? Ты — функция. Сиделка, повар, уборщица.
— Он не хотел...
— Кир, хватит его оправдывать! Он взрослый мужик. Если бы он хотел что-то изменить, он бы изменил. Нанял сиделку, отдал мать в пансионат, наконец просто сказал тебе спасибо за то, что ты делаешь. Но он этого не делает. Потому что ему так удобно.
Кира молчала. В трубке слышалось дыхание Риты.
— Я не говорю, что надо срочно разводиться, — продолжала подруга мягче. — Но ты должна для себя решить — ты хочешь так жить дальше? Или хочешь что-то другое?
— Я не знаю, чего я хочу.
— Тогда начни с малого. Вернись на работу. Или хотя бы позвони завучу, узнай, может, есть вакансии. Восстанови контакты с людьми. Выйди из этой квартиры хотя бы на пару часов в день. И посмотри, что будет.
После разговора Кира долго сидела на кровати. Потом встала, прошла в свою комнату, достала из шкафа старый блокнот — тот, в котором записывала планы уроков, когда ещё работала учителем. Пролистала страницы — её почерк, аккуратный, разборчивый. «Тема: Пушкин. Евгений Онегин. Цель: показать образ лишнего человека».
Лишний человек. Татьяна Ларина, которая любила и ждала, а потом всё-таки сделала выбор. «Но я другому отдана и буду век ему верна». Верность как приговор. Или как свобода?
Кира открыла ноутбук, зашла на сайт своей бывшей школы. В разделе «Вакансии» висело объявление: «Требуется учитель русского языка и литературы. Полная ставка».
Она смотрела на экран, и сердце билось так, словно она собиралась прыгнуть с обрыва. Потом набрала номер завуча.
— Елена Викторовна? Это Кира. Я видела объявление о вакансии...
Они вернулись поздно вечером — оба измученные, с красными глазами. Стас сразу прошёл в спальню, рухнул на кровать. Людка задержалась на кухне.
— Как мама? — спросила Кира.
— Тяжело. Но врачи говорят, должна выкарабкаться. — Людка налила себе воды, выпила залпом. — Слушай, я тут подумала. У меня есть знакомая, она работает в хорошем реабилитационном центре. После больницы можно маму туда определить. Там и уход профессиональный, и врачи круглосуточно.
— Стас согласится?
— А какая разница? — Людка пожала плечами. — Он и раньше не особо вникал. Главное — чтобы совесть была чиста. Скажу, что я всё организовала, он только кивнёт.
Она ушла через полчаса. Кира вошла в спальню — Стас лежал, уставившись в потолок.
— Стас, нам надо поговорить.
— Не сейчас, Кир. Я устал.
— Я тоже устала, — сказала она твёрдо. — Я устала так, что больше не могу. И знаешь что? Я нашла работу. Со следующей недели выхожу в школу.
Он повернул голову, посмотрел на неё.
— А как же мама?
— Твоя сестра нашла реабилитационный центр. После больницы Нина Павловна поедет туда.
— Но...
— Никаких «но», — Кира села на край кровати. — Я полгода провела в этой квартире. Полгода ухаживала за твоей матерью. И за всё это время ты ни разу не спросил, как я себя чувствую. Ни разу не сказал спасибо. Ты просто принимал это как должное.
— Я думал, ты понимаешь, насколько это для меня важно...
— Понимаю. Но знаешь, что ещё важно? Я. Моя жизнь. Мои планы. Мои чувства. И если ты не видишь этого, то... — она запнулась, потом всё-таки договорила: — То я не уверена, что хочу оставаться в этом браке.
Тишина. Долгая, тяжёлая. Стас поднялся, сел рядом с ней.
— Кир, я не хочу тебя терять.
— Тогда измени что-то. Увидь меня. Услышь меня. Потому что иначе ты меня уже потерял — просто ещё не заметил.
Он протянул руку, взял её ладонь в свою. Она не отстранилась, но и не ответила на прикосновение.
— Я постараюсь, — прошептал он. — Честно. Я постараюсь быть лучше.
Кира посмотрела на него — и в первый раз за долгое время увидела не мужа, не хозяина квартиры, не сына Нины Павловны. Увидела просто человека. Уставшего, испуганного, потерянного.
— Я тоже постараюсь, — сказала она. — Но только если мы будем делать это вместе. Как партнёры. А не как хозяин и прислуга.
Он кивнул. И Кира поняла — это только начало. Долгого, сложного пути. Может, они пройдут его вместе. А может, разойдутся на полпути. Но впервые за полгода у неё появился выбор.
И это уже было что-то.