Елена Викторовна в третий раз пересчитывала столбик цифр на квитанции, но итоговая сумма меньше не становилась. Калькулятор сухо щелкал, словно отсчитывал последние крохи терпения. Перед ней стояла пустая кружка с темным ободком от заварки на дне — мыть посуду не было ни сил, ни желания. Вся её жизнь в последнее время напоминала эту кружку: пустая и с горьким осадком.
Взгляд женщины то и дело возвращался к телефону. Экран оставался черным уже трое суток. Ровно столько прошло с последнего визита дочери Оленьки и зятя Игоря. Тот разговор висел в воздухе тяжелым туманом, мешая дышать.
В прихожей лязгнул замок. Елена Викторовна невольно выпрямила спину. У Оли были свои ключи, но обычно она предупреждала звонком. Сегодня дверь распахнулась рывком, и в квартиру ворвался сквозняк вместе с запахом улицы и резкого мужского парфюма.
— Мам, ты тут? — голос дочери звучал не вопросительно, а с ноткой претензии. — Мы ненадолго. Разговор есть.
Елена Викторовна поправила воротник домашнего халата.
— На кухне я.
Они вошли, не разуваясь. Игорь, грузный, с уже наметившейся лысиной, выглядел решительным, словно шел на штурм крепости. Оля, напротив, прятала глаза, перебирая пальцами ремешок сумки. Ей тридцать два, Игорю под сорок, а вели они себя как нашкодившие подростки, которые придумали хитрый план.
— Присаживайтесь, — кивнула Елена Викторовна.
— Некогда рассиживаться, — отрезал Игорь, прислонившись плечом к холодильнику. — В общем, теща, расклад такой. Мы нашли вариант. Идеальный.
— Какой вариант? — внутри у Елены Викторовны все сжалось.
— Квартирный, — Игорь скрестил руки на груди. — Нам в нашей «однушке» воздуха не хватает. Детей планировать надо, а там не развернуться. У тебя здесь «двушка», комнаты раздельные, район хороший. Но ремонт — сама видишь, прошлый век.
— И что вы предлагаете?
— Покупатель есть на твою квартиру, — быстро заговорила Оля, наконец подняв глаза. В них горел лихорадочный блеск. — Дают отличную цену, но решать надо быстро. Мы продаём твою, продаём нашу, берем ипотеку — посильную, не грабительскую — и берем просторную «трёшку» в новостройке. Там и детская, и места всем хватит...
— А я? — перебила мать.
— А для тебя мы нашли студию, — быстро сказала дочь. — Мам, послушай! Новый район, дом сдали в том году. Да, это область, зато воздух какой! И лифт грузовой, и магазины рядом. Тебе одной зачем две комнаты? Только за коммуналку платишь зря. А там компактно, экономно.
Елена Викторовна смотрела на дочь и видела перед собой чужого человека. Расчетливая, холодная женщина, которая мысленно уже упаковала мать в коробку и отправила за МКАД, подальше с глаз.
— Вы хотите, чтобы я уехала из дома, где прожила сорок лет, в бетонную каморку в чистом поле? — тихо спросила она.
— Елена Викторовна, давайте без сентиментальности, — поморщился Игорь. — Жить надо будущим. Внуками!
— Которых еще нет.
— Будут! Если метры будут! — повысил голос зять. — Короче. Завтра придет риелтор делать фото. Подготовьте документы и уберите лишнее с полок.
— Я не давала согласия, — твердо произнесла Елена Викторовна. Ногти больно впились в ладони, но голос не дрогнул.
Оля резко выдохнула, словно её ударили.
— Мама! Ты эгоистка! Ты всю жизнь только о себе! Мы в долгах, Игорь на двух работах, а ты сидишь на квадратных метрах как... как собака на сене! Тебе жалко для родной дочери?
— Мне не жалко, Оля. Мне страшно. Страшно, что я для вас стала просто ресурсом. Отработанным материалом.
— Всё, хватит, — Игорь шагнул к столу, нависая над тещей. — По-хорошему не понимаете? Ладно. Напоминаю: треть этой квартиры принадлежит Ольге. По закону. Ещё треть была за вашим покойным мужем, но вы же не оформили наследство после его смерти, верно?
Елена Викторовна замерла. Она действительно не вспоминала об этом с момента приватизации в девяностых. После смерти мужа было не до бумаг.
— И что? — спросила она.
— А то, — ухмыльнулся Игорь. — Если вы упретесь, мы свою долю продадим. Или сдадим. Заселим сюда бригаду строителей. Или шумных студентов. Имеем право. Будете жить в коммуналке. Оно вам надо на старости лет?
— Вы меня шантажируете?
— Мы мотивируем, — процедил зять. — До завтра, Елена Викторовна. Утром ждем звонка с согласием. Иначе — пеняйте на себя. И, кстати, если откажете — забудьте наш номер. Ни помощи, ни лекарств, ни стакана воды от нас не ждите.
Елена Викторовна медленно встала. Подошла к старому серванту. Стекло тихо звякнуло, когда она открыла дверцу и достала плотную папку.
— Значит, ни помощи, ни воды... Хорошо.
Она положила папку на стол перед зятем.
— Что это? — насторожился тот.
— Это, Игорь, копия завещания. И свидетельство о праве на наследство.
Она раскрыла папку.
Семь месяцев назад Елена Викторовна похоронила свою двоюродную тетку, Антонину Павловну. Женщину строгую и одинокую. Оля с Игорем тетю Тоню не выносили, называли за глаза «старой грымзой» и отказывались помогать, когда та просила отвезти её в клинику.
Елена Викторовна вспомнила тот день три года назад. Антонина Павловна лежала с температурой, еле говорила по телефону. Попросила Олю съездить с ней к врачу — всего-то час времени. А Оля отказала: «У меня маникюр записан, тётя Тоня. Вызови скорую, если так плохо». И положила трубку.
Елена Викторовна тогда бросила всё и поехала сама. И так — каждые выходные последние пять лет. Не ради денег — просто не могла оставить человека в беде.
Антонина Павловна умела быть благодарной.
Игорь брезгливо взял верхний лист, пробежал глазами. Его брови поползли вверх, а с лица медленно сползала самоуверенная ухмылка, сменяясь растерянностью.
— Это че... Тетка Тоня? Тебе? Трёхкомнатная квартира на Кутузовском, восемьдесят метров?
Оля выхватила бумагу из рук мужа.
— Быть не может... Мама? Это правда? Она всё оставила тебе?
В кухне повисла тишина, тяжелая, вязкая. Оля смотрела на мать, и в её взгляде, только что полном злости, теперь читался жадный, липкий восторг пополам с испугом.
— Мамуль... Так ты у нас теперь богатая? — голос дочери стал тонким, заискивающим. — А чего же ты молчала? Мы тут голову ломаем, ищем варианты, как всем лучше сделать, нервничаем...
— Да, тёща, ну ты конспиратор! — подхватил Игорь, мгновенно меняя позу на расслабленную. — Так это же всё меняет! Зачем нам ипотека? Мы можем переехать в квартиру тетки Тони, там метраж ого-го! А эту будем сдавать, тебе прибавка к пенсии. Или наоборот... В общем, заживем! Семья же!
Елена Викторовна смотрела на них и чувствовала удивительное спокойствие. Словно внутри перегорел предохранитель, отвечавший за жалость и вину.
— Помнишь, Оля, — тихо сказала она, — как три года назад тётя Тоня просила тебя съездить с ней к врачу? У неё температура была под сорок. А ты ответила: «У меня маникюр записан». Помнишь?
Оля дёрнулась, словно от удара.
— Это было давно... Я не думала...
— Не думала. Зато я поехала. И потом ещё триста раз. А ты даже на похороны не пришла. Сказала, что у тебя мигрень.
— Ну мам, ну при чём тут это? — Оля нервно облизнула губы. — Мы же теперь всё наладим! Ты не одна будешь, мы рядом!
— Никто никуда не переедет, — ровно сказала Елена Викторовна.
— В смысле? — Оля часто заморгала. — Мам, ну хватит дуться. Ну погорячились, на эмоциях же. Ты же понимаешь, как нам тяжело. Теперь-то всё наладится!
— Нет, Оля. Ничего не наладится. Потому что пять минут назад вы готовы были превратить мою жизнь в ад. Вы не «погорячились». Вы показали, кто вы есть на самом деле.
Она забрала бумаги со стола и закрыла папку.
— Квартиру Антонины Павловны я уже сдаю. Получаю сто двадцать тысяч в месяц. На эти деньги сделала здесь ремонт — мастера заканчивают на следующей неделе. А ещё я уже съездила в санаторий. В Кисловодск. Первый раз в жизни.
— А мы? — глупо спросил Игорь.
— А вы, — Елена Викторовна посмотрела ему прямо в глаза, — будете жить так, как жили. Сами. У вас есть руки, ноги, молодость. Зарабатывайте.
— Ты не можешь так поступить с родной дочерью! — Оля сорвалась на крик, понимая, что мечта о лёгких деньгах уплывает. — Я буду судиться! Я докажу, что ты одурманила старуху!
— Попробуй. Только учти: у Антонины Павловны был очень грамотный нотариус. Всё оформлено по закону, есть медицинское заключение о её дееспособности. И теперь у меня будут средства на хороших юристов.
— Пошли отсюда, — рявкнул Игорь, хватая жену за локоть. — Пожалеешь, мать! Сгниешь одна со своими деньгами!
— Дверь за собой закройте поплотнее, — только и сказала Елена Викторовна.
Прошло восемь месяцев.
Елена Викторовна сидела в зале ожидания аэропорта, в мягком кресле у панорамного окна. На ней было кашемировое пальто цвета топлёного молока — то самое, о котором она мечтала десять лет, но всегда откладывала покупку «на потом». Теперь «потом» наступило.
Жизнь изменилась. Сначала было непривычно тратить деньги на себя, а не откладывать «на чёрный день». Но она училась. Квартира преобразилась: светлые обои, новая мебель, большое зеркало в прихожей. По вечерам она включала торшер, садилась в мягкое кресло и читала — просто так, для удовольствия, не отвлекаясь на тревожные мысли.
С Олей и Игорем она не общалась. Слышала от соседки, что молодые влезли в очередной кредит, пытались заняться инвестициями, прогорели. Теперь ругаются всё чаще, Игорь ночует у друзей.
Иногда, по ночам, сердце щемило. Хотелось позвонить, спросить «как ты, дочка?». Вспомнить маленькую Олю, которая прижималась к ней после страшного сна и шептала: «Мамочка, не уходи». Но потом память услужливо подсовывала другую картинку: холодные глаза тридцатидвухлетней женщины, которая говорила «сидишь как собака на сене».
И Елена Викторовна одёргивала себя.
Телефон в сумочке пиликнул. Сообщение. С незнакомого номера.
Она открыла мессенджер. На аватарке — заплаканное лицо Оли.
«Мам, привет. У нас совсем беда. Коллекторы звонят, угрожают. Игорь ушёл совсем, вещи забрал. Помоги, пожалуйста. Хоть немного. Я всё отдам, честно. Ты же мама. Я твоя дочь».
Елена Викторовна смотрела на экран. Палец завис над клавиатурой. Внутри шевельнулась старая привычка — броситься, спасти, отдать последнее.
Она вспомнила, как качала новорождённую Олю на руках, как та впервые назвала её «мама», как они вместе пекли пирог на её восьмой день рождения.
Потом вспомнила фразу: «Забудь наш номер. Ни стакана воды от нас не жди».
Пальцы дрожали.
Она медленно набрала ответ:
«Оля. Я помогу тебе один раз — последний. Переведу сумму, чтобы ты рассчиталась с самыми срочными долгами. Не потому что ты этого заслуживаешь. А потому что я — мать, и не могу иначе. Но после этого — всё. Учись жить самостоятельно. Ты взрослая женщина. Больше денег не будет. Только совет: найди работу, научись считать деньги и уважать людей. Особенно тех, кто тебя любит».
Нажала «Отправить».
Откинулась на спинку кресла. По щекам текли слёзы — тихие, горькие. Она не вытирала их.
Объявили посадку на рейс до Сочи. Елена Викторовна взяла чемодан и медленно пошла к выходу на посадку.
Она сделала свой выбор. Помогла — но не позволила собой манипулировать. Осталась матерью — но не жертвой.
И этого было достаточно.
Юлия Вернер ©