В кухне стоял тяжелый, неподвижный воздух. Пахло не ужином, а валокордином и старой бумагой — запах квартиры, где люди не живут вместе, а мучительно сосуществуют. Нина Петровна сидела прямо, сцепив пальцы в замок. Она не плакала. Лимит слез был исчерпан еще месяц назад.
В прихожей грохнула дверь, сотрясая стены.
— Свет, я так больше не могу, — голос зятя, Вадима, звучал глухо и зло. — Я иду домой как на эшафот. У нас не семья, у нас коммунальная склока.
— Вадик, тише, пожалуйста, — привычно зашептала дочь.
— Плевать я хотел! — Вадим вошел в кухню, даже не кивнув теще. — Мне тридцать пять лет. Я плачу кредит за этот чертов евроремонт, я пашу без выходных. А прихожу — и натыкаюсь на тонометр на обеденном столе!
Нина Петровна медленно убрала прибор в футляр.
— Ужин на плите, — сказала она ровным голосом.
— Не надо нам твоего ужина, — отрезал зять. — Мы в ресторане поели. Свет, говори.
Света вошла следом. Она выглядела измотанной, но в глазах читалась новая, холодная решимость. Она села напротив матери, рассматривая узор на скатерти.
— Мам... Мы нашли вариант.
— Какой? — Нина Петровна почувствовала, как внутри всё сжимается.
— Пансионат «Сосновый бор». Это не то, что ты думаешь. Это санаторий. Поживешь там полгодика, здоровье поправишь. Там природа, врачи. А мы пока тут разберемся, может, ребенка родим... Нам пространство нужно.
— Полгодика? — переспросила Нина Петровна. — А потом?
Вадим открыл холодильник, достал бутылку с водой, демонстративно игнорируя её взгляд.
— А там видно будет. Может, продлим. Тебе там лучше будет, чем здесь нам нервы мотать.
— Я никуда не поеду, — тихо, но отчетливо произнесла она.
Вадим замер. Вода пролилась на пол.
— Что значит — не поеду?
— То и значит. Это мой дом. Три года назад я продала свою единственную квартиру за восемь миллионов. И все до копейки отдала вам на эту «трешку». Мы договаривались, что я буду жить с вами.
— Опять ты за своё! — рявкнул Вадим, краснея шеей. — Ты не дарственную писала, ты просто дала деньги! Это был подарок на свадьбу! Юридически квартира на Свете. Ты здесь просто прописана. Так что, мамаша, выбор у тебя небогатый: или пансионат добром, или мы тебе такую жизнь устроим, что сама сбежишь.
Нина Петровна посмотрела на дочь. Света молчала. Она просто отвела глаза. Это молчание было страшнее любых проклятий.
— Хорошо, — сказала Нина Петровна. — Устраивайте.
Началась осада.
Они действовали методично, словно вытравливали грызуна. Вадим «случайно» перерезал интернет-кабель, и Нина Петровна лишилась единственной радости и подработки — она вела частные уроки литературы по видеосвязи. Потом из ванной исчезли её вещи. Света сказала, что «выкинула старый хлам». По ночам они врубали музыку, зная, что у матери давление.
Они не выгоняли её силой. Они создавали ад, в котором невозможно дышать.
Через две недели, когда Вадим привел компанию друзей и они до четырех утра курили на кухне, стряхивая пепел в её любимую чашку, Нина Петровна приняла решение.
Утром она собралась. Надела строгое пальто, взяла папку с документами, которую теперь хранила под матрасом, и шкатулку.
Она поехала в ломбард. Сдала старинные серьги с рубинами — память о бабушке, единственную ценность, что у нее осталась. Потом зашла в банк и сняла всё, что копила «на черный день» — те самые «гробовые». Денег набралось достаточно.
Она направилась в адвокатскую контору с самой жесткой репутацией в городе.
На приеме она сидела перед пожилым, уставшим адвокатом, который внимательно изучал банковские выписки.
— Договора дарения не было? — уточнил он.
— Нет.
— В назначении платежа указано: «Оплата по ДДУ за Светлану Вадимовну...»?
— Да. Я платила со своего счета напрямую застройщику.
Адвокат снял очки и потер переносицу.
— Нина Петровна, вы понимаете, что это война? Если мы начнем, пути назад не будет. Дочь вам этого не простит.
— Она меня уже не простила, — голос Нины Петровны был твердым, как металл. — За то, что я старая. И за то, что я занимаю место. Начинайте.
Звонок в дверь раздался через три дня, вечером.
Вадим открыл, лениво почесывая живот. На пороге стоял курьер с уведомлением, а за ним — юрист в дорогом пальто.
— Что это? — Вадим принял конверт.
— Досудебная претензия, — сухо пояснил юрист. — Моя доверительница, Воронова Нина Петровна, требует признать за ней право собственности на 70% вашей квартиры. Либо выплатить ей компенсацию рыночной стоимости доли.
Света выглянула в коридор. Лицо у нее стало серым, как пепел.
— Каких 70%? — Вадим поперхнулся воздухом. — Она дала восемь миллионов!
— С учетом роста цен на недвижимость за три года, инфляции и процентов за пользование чужими денежными средствами, сумма иска составляет двенадцать с половиной миллионов рублей, — адвокат чеканил каждое слово. — Плюс компенсация морального вреда. У нас зафиксированы вызовы скорой, есть показания соседей о ночном шуме.
— Вы ничего не докажете! — прохрипел Вадим, но в глазах его плескался страх.
— В суде — докажем. Статья о неосновательном обогащении работает безотказно, когда нет договора дарения. Судьи очень не любят, когда стариков, отдавших всё, пытаются сдать в утиль.
Нина Петровна вышла из своей комнаты. Она смотрела прямо перед собой.
— Мама... — прошептала Света. — Ты что, серьезно? Ты нас по миру пустишь?
— Я просто забираю своё, Света. Вы хотели пространства? Вы его получите. На улице пространства много.
Суд длился недолго. Факты были неумолимы: деньги переведены, дарения не было. Адвокат, услуги которого стоили всех сбережений Нины, отработал каждую копейку.
Они продали квартиру. Срочно, с большим дисконтом, потому что Вадим панически боялся ареста счетов.
Нина Петровна получила свои деньги.
Вадим и Света развелись через месяц после сделки. Как оказалось, без бесплатной квартиры и с долгами их «неземная любовь» быстро превратилась в ненависть. Вадим вернулся к маме в деревню, проклиная «алчную тещу». Света сняла крохотную студию на окраине города.
Нина Петровна купила себе однокомнатную квартиру. Не в центре, но в хорошем, тихом районе, рядом с парком.
Она не стала открывать бизнес и не превратилась в кухарку. Она вернулась к тому, что любила всю жизнь. Сейчас она пишет рецензии для литературного онлайн-журнала и иногда ходит в филармонию. Одна.
Вчера на телефон пришло сообщение.
«Мам, с юбилеем. Мне очень одиноко. Прости меня, пожалуйста. Можно я приеду?»
Нина Петровна долго смотрела на экран. Она помнила, как дрожали её руки, когда она собирала вещи под крики зятя. Помнила пепел в своей чашке. Помнила запах валокордина.
Она напечатала ответ:
«Спасибо за поздравление. Приезжать не надо. У меня теперь другая жизнь, и в ней нет места для обстоятельств».
И нажала кнопку «Заблокировать». Теперь она точно была дома.