В нос ударил тяжелый, сладковатый запах корвалола вперемешку с пылью. Мой любимый аромат диффузора «Морская соль» был безжалостно уничтожен. Едва я переступила порог, как поняла: пространство изменилось. Коридор нашей евродвушки, обычно просторный и светлый, превратился в складское помещение. Всюду громоздились клетчатые баулы, коробки, перевязанные бечевкой, и пухлые пакеты, из которых торчали края старых пледов.
— Олег! — окликнула я, с трудом находя пятачок свободного пола, чтобы снять туфли. — У нас что, распродажа конфиската?
Из кухни выглянул муж. Вид у него был не просто виноватый, а какой-то затравленный, но при этом наигранно-бодрый. Он вытирал руки о мое парадное льняное полотенце.
— О, Ленчик, ты рано. Не пугайся только. У нас гости.
— Гости с багажом в промышленных масштабах называются иначе, Олег. Кто приехал?
Ответить он не успел. Из кухни вышла Антонина Петровна. В своем неизменном синтетическом халате она смотрелась в моем минималистичном интерьере вызывающе чужеродно.
— Здравствуй, Лена, — произнесла она тоном, каким обычно сообщают о неизлечимой болезни. — Что ж ты мужа не бережешь? Он с работы пришел, а дома ни первого, ни второго. Пришлось мне, больной женщине, к плите вставать.
Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула.
— Здравствуйте, Антонина Петровна. У нас доставка правильного питания, контейнеры в холодильнике. Но вопрос не в еде. Что происходит?
— Мама поживет у нас, — быстро вставил Олег, вставая между нами. — У неё ЧП. Течь с крыши, там проводка искрит, стены мокрые. Жить нельзя, пока не просохнет. Ну не в гостиницу же ей ехать?
История звучала складно, но Антонина Петровна жила на последнем этаже. И я прекрасно помнила, что два месяца назад в их доме делали капитальный ремонт кровли.
— С крыши? — уточнила я, сохраняя спокойствие начальника планового отдела. — После ремонта?
— Вроде того, — свекровь поджала губы. — ЖЭК бездействует, комиссия только через неделю. А у меня легкие слабые, мне сыростью дышать противопоказано. Ты, Лена, руки мой. Я суп сварила. Наваристый, а то вы на своей траве скоро прозрачные станете.
Ужин прошел тягостно. Антонина Петровна не скандалила — она методично «причиняла добро». Тарелки у меня неудобные, стол слишком высокий, а работа моя — «перекладывание бумажек», от которой женщина грубеет. Олег молчал, уткнувшись в тарелку, так и не посмотрев мне в глаза ни разу за весь вечер.
Я молчала. Форс-мажор есть форс-мажор. Неделя — не вечность. Доев суп, который оказался пересоленным, я поблагодарила и направилась в спальню. Хотелось просто упасть на кровать и забыться.
Дверь в спальню была распахнута. Я застыла на пороге.
На нашей широкой кровати, прямо поверх моего темно-синего покрывала, свекровь разложила пасьянс из своих вещей: стопки белья, очки, таблетницы, какие-то журналы "Сад и огород". Сама Антонина Петровна уже взбивала мои ортопедические подушки.
— Антонина Петровна, — спросила я ровно. — Что вы делаете?
— Постель готовлю, — невозмутимо отозвалась она. — Устала я, спина ноет. Пока эти сумки тащили, думала, позвоночник в трусы осыплется.
— Я сочувствую вашей спине. Но почему вы в нашей спальне? В гостиной стоит диван.
Свекровь выпрямилась, поправляя халат.
— Леночка, ну что за глупые вопросы? На диване спать — себя не уважать. Там матрас тонкий, а мне нужна ортопедия. Вы молодые, здоровые, вам все равно. Переляжете в зал.
Я перевела взгляд на Олега, который мялся в коридоре, не решаясь войти.
— Олег? Ты считаешь это нормальным?
Муж почесал шею и выдавил кривую улыбку:
— Лен, ну маме правда тяжело. Ну что нам, принципы важнее? Это же временно. Неделя, может две...
Он так и не посмотрел мне в глаза.
— Две недели спать на раскладном диване перед рабочими днями? — уточнила я. — Олег, нам нужно высыпаться.
— Вот именно! — подхватила свекровь, меняя тактику на агрессивную жалость. — Олежке нужно высыпаться, он кормилец! А ты могла бы и уступить. Эгоистка. Я сына вырастила, ночей не спала, а теперь меня на порог не пускают?
— Вас пустили, — мой голос стал сухим и жестким. — Диван в гостиной стоит пятьдесят тысяч, мы выбирали его специально для гостей.
— Для гостей! — фыркнула она. — А я мать! Я здесь на правах старшей хозяйки! И буду спать там, где полезно для моего здоровья. А ты, если такая нежная, можешь хоть на коврике лечь.
Я представила завтрашнее утро. Послезавтрашний вечер. Бесконечную череду дней с этим запахом корвалола, с замечаниями, с вечно виноватым Олегом, который прячет взгляд. Две недели. Месяц. Полгода. Потому что если я соглашусь сейчас — это будет навсегда.
Внутри что-то щелкнуло. Не было ни истерики, ни слез. Только холодное понимание: я не проживу так даже неделю.
Я посмотрела на Олега. Он снова превратился в напуганного подростка.
— Я здесь хозяйка, Антонина Петровна, — отчеканила я, глядя ей в глаза. — И я не намерена терпеть самоуправство в моей спальне.
— Что ты сказала? — она замерла. — Ты... Ты меня гонишь? Из квартиры моего сына? Олег! Ты слышишь?!
Олег наконец вошел в комнату.
— Лен, перегибаешь. Мама права, это и мой дом. Я имею право решить, где будет спать моя мать.
— Твой дом? — переспросила я очень тихо. Тишина в комнате стала плотной, осязаемой. — Ты уверен, Олег?
— Конечно! Мы в браке! Все общее!
— Эту квартиру я купила за год до нашей свадьбы, — напомнила я. — На деньги от продажи бабушкиного наследства и мои накопления. Ты тогда, помнится, жил в общежитии и закрывал кредит за разбитый «Форд». Ты здесь прописан временно. Но ты не собственник. И никогда им не был.
Антонина Петровна медленно опустила подушку. Она переводила взгляд с меня на сына. На секунду она стала просто испуганной старой женщиной, которая поняла, что перегнула палку. Но только на секунду.
— Олежка... — прошептала она. — Это правда? Ты же говорил... Ты говорил, что это ты купил! Что ипотеку платишь! Что ты её содержишь!
Олег покраснел так густо, что даже шея пошла пятнами.
— Мам, ну... Я не хотел тебя расстраивать. Какая разница, на кого записано? Мы же семья!
— Разница колоссальная, — я подошла к шкафу, взяла стопку кофт свекрови и вложила ей в руки. — Разница в том, Антонина Петровна, что вы пришли в чужой дом и пытаетесь воспитывать женщину, за чей счет живет ваш сын. Коммунальные платежи, еда, ремонт — это всё я.
— Врешь! — выдохнула свекровь, но в глазах уже мелькнул страх. — У тебя зарплата — копейки! Олег говорил, ты секретарь!
— Я начальник планового отдела в строительном холдинге. А Олег — менеджер с окладом, которого едва хватает на бензин и его же обеды. Я молчала пять лет, берегла его мужское самолюбие. Но сегодня этот цирк закончился.
Я повернулась к мужу.
— Олег, выбор простой. Либо мама идет на диван и ведет себя как вежливый гость, либо вы оба уезжаете. Прямо сейчас.
— Ты не посмеешь, — прошипела свекровь. — На ночь глядя?
— Такси работает круглосуточно.
Олег смотрел на меня с обидой и какой-то детской надеждой, что я сейчас рассмеюсь и скажу, что пошутила. Но я не улыбалась.
— Лен, ты не можешь так поступить. Если она уйдет, я уйду с ней! — выпалил он свой главный козырь.
— Хорошо. Чемодан на антресоли. У вас тридцать минут.
Сборы прошли без битья посуды, но с ядовитым шипением. Свекровь хваталась за сердце, пила воду, называла меня аферисткой. Олег молча таскал баулы к лифту.
На пороге Антонина Петровна обернулась:
— Ты пожалеешь, Лена! Приползешь к нам, будешь прощения молить, да поздно будет! Кому ты нужна, такая черствая!
— Прощайте. И крышу почините, а то голуби засмеют.
Я закрыла дверь. Щелкнула замком. А потом закрыла еще и на верхний засов-невидимку, ключа от которого у Олега никогда не было.
В квартире стало тихо. Я прошла на кухню. На столе стояла грязная тарелка Олега. Я смахнула остатки еды в мусор. Открыла окно, впуская прохладный воздух, чтобы выветрить запах корвалола.
Потом взяла телефон. Зашла в банковское приложение. Отменила его доступ к моему счету в сервисе такси и доставки еды. Через минуту пришло уведомление: «Отказ в операции. Недостаточно средств». Видимо, такси он пытался заказать с моей карты.
Мелочь, а показательно.
Олег позвонил через три дня.
— Лен, ну ты остыла? — голос был неуверенный. — Мы тут подумали... Мама погорячилась. Давай мириться? Я вернусь, поговорим. Мама даже согласна на диване спать.
— Олег, ты не понял. Ты не вернешься.
— В смысле? Из-за ссоры рушить семью? Я же люблю тебя!
— Ты любишь не меня. Ты любишь комфорт, который я создавала. Ты любишь жить в красивой квартире и чувствовать себя хозяином, не вкладывая ни копейки. А я устала быть удобной.
— Да ты... Меркантильная! — сорвался он.
— Зато я сплю в своей кровати. Одна. Документы на развод придут по почте.
Я смотрела на его имя на экране. «Олежик ❤️». Когда-то я сама так его записала. Нажала «Заблокировать». Сердечко исчезло.
Прошло полгода. Развели нас быстро. Машина, купленная в браке, досталась Олегу вместе с остатком кредита, который он теперь платил с трудом. Жил он у мамы, в той самой квартире, где, конечно же, никакой течи с крыши не было — просто Антонине Петровне стало скучно одной, и она решила проверить, кто в доме её сына настоящий хозяин.
Я иногда видела их фото у общих знакомых. Олег выглядел потухшим. Антонина Петровна — победительницей. Она вернула сына под крыло и теперь могла безраздельно властвовать над его жизнью.
А я? Я купила новое постельное белье. И знаете, каждый вечер, ложась в кровать, я легла по диагонали, раскинув руки и ноги звездой. Места хватало. Впервые за пять лет — хватало.
За окном шумел ночной город. И этот шум мне нравился. Потому что фундамент под моими ногами был крепкий. Мой собственный.