Тридцатого декабря мой муж Паша объявил:
— Девочки, в этом году у нас будет драйв!
Мы с Антониной Петровной, моей свекровью, переглянулись. «Девочками» он называл нас только в моменты прилива особого энтузиазма, который обычно заканчивался головной болью для всей семьи.
— Какой драйв, Пашенька? — осторожно спросила свекровь, не прерывая стук спиц. — Елку уроним?
— Хуже, мам! То есть лучше! — Паша сиял, как начищенный самовар. — Я позвал парней. Человек двенадцать будет. Решили устроить марафон: шашлыки на балконе, караоке-баттл, а в два ночи — турнир по фифе на приставке. До утра! Ну, чтобы как в молодости!
Я выронила тарелку.
— Паша, ты серьезно? Двенадцать человек? В нашей двушке? А нас ты спросил?
— А чего спрашивать? — искренне удивился муж. — Вы же любите повеселиться! Мам, ты же у меня мировая. Салатиков настрогаете, закусок там. Будет весело!
Антонина Петровна отложила вязание.
— Паша, сынок. Мне шестьдесят лет. Я хочу послушать куранты, съесть бутерброд с икрой и лечь спать. Я не выдержу твоего… драйва.
— Мам, ну не начинай! Всё решено. Парни уже закупаются.
Он убежал, напевая. Мы остались на кухне.
— Аня, — прошептала свекровь. — Это катастрофа. Димон — это тот, который в прошлом году люстру разбил? Я не хочу. Я устала.
Она посмотрела на меня долгим взглядом, а потом хитро прищурилась.
— Анечка, у моей подруги Веры баня есть в деревне. Ключи у меня. Давай сбежим.
— Как сбежим? — опешила я.
— Молча. Пока этот «организатор» будет с мясом возиться. Соберем вкусненькое, сядем в такси и уедем. Пусть он со своими Колянами хоть до посинения в футбол играет. А мы… в тишине. С веничком. Чайку попьем.
Я смотрела на Антонину Петровну и не верила своим глазам. Эта строгая женщина предлагала мне бунт.
— А Паша? Он же обидится.
— Переживет. Ему полезно. Пусть поймет, что семья — это не только его хотелки. Ну так что, Аня? Ты со мной или будешь салаты строгать на ораву?
Представив гору посуды первого января, я решилась мгновенно.
Операция «Побег» была спланирована блестяще.
Весь день тридцать первого мы изображали бурную деятельность, а тайком собрали сумку: оливье для нас, грибочки, шампанское.
В девять вечера начали собираться гости. Квартира наполнилась шумом, топотом и запахом дешевого одеколона.
— Паш, мы с мамой в магазин сходим, — сказала я. — Хлеба забыли.
— Давай, зая! Только быстро! — бросил он, даже не глядя на нас.
Мы вышли на морозную улицу, сели в такси и отправили Паше смс:
«Любимый, хлеба в магазине не было. Мы поехали искать его в другом месте. Встречаем Новый год в традиционном русском формате. Присоединяйся, если найдешь. Целуем».
— Жестоко? — спросила я.
— Справедливо, — отрезала свекровь.
Деревня встретила нас тишиной. Мы растопили печь в маленьком уютном срубе. Через час дрова весело трещали, и тепло разливалось по комнатам.
Мы накрыли стол, зажгли свечи.
— Ну что, Аня, — сказала свекровь, поднимая чашку с чаем. — За тишину?
Мы сидели, болтали, смотрели старый фотоальбом, который Антонина Петровна захватила с собой.
— Смотри, вот Пашка маленький. Заявил тогда, что хочет быть космонавтом и полететь на Луну, чтобы там никто не шумел. Представляешь? А вырос… и сам шумит как ракета.
Тем временем мой телефон разрывался. Десять пропущенных от Паши.
«Аня, вы где???»
«Парни спрашивают, где закуска!»
Я отключила звук.
Ближе к полуночи мы пошли париться. Настоящая деревенская баня — это магия. Жар выбивал из тела всю городскую усталость, все стрессы. Мы выбегали на улицу обтираться снегом, визжали от удовольствия.
— Господи, хорошо-то как! — выдохнула Антонина Петровна. — Спасибо тебе, Аня, что поддержала старуху.
До Нового года оставалось пятнадцать минут. И тут мы услышали звук мотора.
Дверь в баню распахнулась. На пороге стоял Паша.
Он выглядел странно: расстегнутая куртка, в руке бутылка шампанского и пакет мандаринов. Он смотрел на нас — двух счастливых женщин в простынях.
— Нашел… — выдохнул он. — Вы… вы нормальные вообще? Я там с ума схожу! Гости в шоке! Вас нет!
— А чего звонить? — усмехнулась я. — Мы же написали: баня.
— Но у нас же драйв! Караоке!
— Паша, сядь, — тихо сказала свекровь.
Он сел. Плечи опустились.
— Как там твои парни?
— Орут. Димон опять что-то разбил. Дым коромыслом.
— И тебе весело? — спросила я.
Он посмотрел на свечи, на наши умиротворенные лица.
— Нет. Не весело. Я бегаю как официант. А вас нет. И мне стало так тоскливо. Я понял, что не хочу этого драйва. Я хочу к вам.
Он сбежал от гостей, оставив их одних.
— Нальете беглецу? — спросил он с виноватой улыбкой.
Мы встретили Новый год втроем. В бане. Под звездами.
Когда куранты пробили двенадцать, мы вышли на улицу. Вокруг был лес, огромные ели и тишина. Такая, что звенело в ушах.
Паша обнял нас.
— Знаете, я дурак.
— Знаем, — согласилась мать. — Но мы тебя любим.
— Я думал, праздник — это когда громко. А оказывается, праздник — это когда вот так. Когда свои. И когда слышно, как снег падает.
Мы доели оливье (он оказался невероятно вкусным на свежем воздухе) и просидели до трех ночи. Паша пел нам под нос старые песни, и это было лучше любого караоке.
Утром мы вызвали такси и вернулись в город (машину Паша решил забрать потом).
В квартире царил хаос: гора посуды, конфетти, храпящий Димон.
Паша посмотрел на это поле битвы, вздохнул и сказал:
— Идите спать, девочки. Я всё уберу. Сам. Это мое наказание.
Мы с Антониной Петровной пошли спать. И засыпая, я подумала, что иногда, чтобы семья стала крепче, нужно просто вовремя сбежать. Вместе. В правильном направлении.