Чашка с кофе приятно согревала ладони, а утреннее солнце, пробивающееся сквозь льняные шторы, рисовало на паркете светлые полосы. Я сделала глубокий вдох, стараясь запомнить этот момент абсолютного покоя. Мы с Павлом шли к нему пять лет. Пять лет ипотеки, жесткой экономии и жизни в съемной «однушке», где слышно, как соседи размешивают сахар в чае.
И вот, наконец, мы здесь. Просторная «трешка». Ремонт закончили всего месяц назад. Каждая плитка, каждый выключатель были выбраны нами в долгих спорах, всегда заканчивающихся смехом. Мы мечтали, как переделаем маленькую комнату в детскую, а пока там был мой кабинет — для работы бухгалтером мне требовалась тишина.
Паша еще спал. В выходные он отсыпался за тяжелую неделю на стройке. Я улыбнулась, вспоминая вчерашний день: мы наконец-то купили диван. Паша хотел кожаный, но я уговорила на велюровый, цвета пыльной розы. Он идеально вписался в гостиную.
Тишину разорвал телефонный звонок. Резкий звук заставил меня вздрогнуть. На экране высветилось: «Галина Ивановна».
Внутри все напряглось. Свекровь звонила редко, и эти звонки никогда не сулили ничего хорошего.
— Алло, Галина Ивановна, доброе утро.
— Доброе, Оленька, доброе... — голос свекрови звучал подозрительно елейно, с нотками трагизма. — Паша дома?
— Спит еще.
— Спит... Хорошо ему. А мы с отцом третью ночь глаз не смыкаем. Давление скачет, сердце колотится. Виктор Петрович совсем сдал. Экология у нас тут страшная, завод опять выброс сделал, дышать нечем.
Я насторожилась. Обычно такие вступления заканчивались просьбой о деньгах на «чудо-санаторий».
— Может, врача вызвать? — осторожно спросила я.
— Врачи тут не помогут, — вздохнула она. — Тут покой нужен и воздух. Мы тут посоветовались с отцом и решили. Хватит нам в этой душегубке здоровье гробить.
— В смысле?
— В прямом, Оленька. Мы переезжаем. К вам.
Я чуть не выронила чашку.
— Галина Ивановна, это шутка?
— Какие шутки, когда речь о жизни и смерти? — тон свекрови мгновенно стал жестче. — У вас парк под окнами, этаж высокий, воздух чистый. И комната пустует. Мы много места не займем. В той, маленькой, разместимся.
— Там мой кабинет. Я там работаю.
— Ой, да брось ты. Ноутбук и на кухне поставить можно. В общем, мы свою квартиру Костику отдать решили. Пусть молодые семью создают, им негде жить. А мы к вам переедем, все-таки одна семья. Так что в следующую субботу ждите с вещами.
Связь оборвалась. Я смотрела на погасший экран и чувствовала, как холодок бежит по спине. Это была не просьба. Нас просто поставили перед фактом.
На кухню вышел заспанный Паша.
— Кто звонил? Мама? Опять на завод жаловалась?
Я пересказала ему разговор. Сон с мужа как рукой сняло.
— Да нет, ерунда какая-то, — пробормотал он, нервно приглаживая волосы. — Она, наверное, просто пугает. Хочет внимания.
— Паша, она сказала, что отдают квартиру Костику. Это серьезно.
— Позвоню ей вечером, — он потер лицо ладонями. — Разберемся.
Но вечером того же дня родители нагрянули сами. Без звонка.
Галина Ивановна вошла в квартиру с видом ревизора. Виктор Петрович, тяжело дыша, поставил в углу прихожей небольшой пакет с овощами — с него на новый ламинат тут же посыпалась земля.
— Вот, гостинец вам, своё, с дачи, — буркнул он, не глядя в глаза.
— Спасибо, — растерянно сказала я, глядя на грязные разводы. — Проходите...
Галина Ивановна прошла в гостиную, пощупала обивку нового дивана и поджала губы:
— Маркий. Засалится через месяц. Надо было пледом накрыть.
Затем она уверенно направилась к моему кабинету.
— Вот здесь, — скомандовала она, распахнув дверь. — Стол этот убрать. Стеллаж тоже выкинуть. Сюда как раз наша стенка встанет и диван-книжка. Тесновато, конечно, но в тесноте, да не в обиде.
— Галина Ивановна, — мой голос задрожал от напряжения. — Никакой стенки здесь не будет. Это рабочее место. Мы не планировали съезжаться.
Свекровь медленно повернулась ко мне. В её глазах плескалась смесь обиды и снисходительности.
— «Не планировали»... А о родителях вы подумали? Или только о своем комфорте печетесь? Паша, скажи ей! Мать с отцом здоровье на заводе оставили, чтобы тебя вырастить, а теперь, когда нам помощь нужна, жена твоя нос воротит?
Паша стоял в дверях, бледный и растерянный.
— Мам, ну правда... Зачем вам переезжать? У вас хорошая «двушка». Давайте мы вам кондиционер поставим, очиститель воздуха купим...
— Не нужен нам очиститель! — голос Галины Ивановны сорвался на крик. — Нам семья нужна! Забота! И вообще... мы квартиру уже Костику пообещали. Он документы на переоформление готовит.
Повисла тишина. Костик — младший брат Павла, тридцатидвухлетний «вечный студент», который все еще искал себя.
— Костику? — переспросил Паша. — То есть вы отдаете ему квартиру?
— Да, Костику! — с вызовом ответила мать. — У него невеста беременная. Им жить негде. А у вас хоромы, детей пока нет. Вот мы и рассудили по-справедливости: нашу квартиру молодым оставим, пусть на ноги встают, а сами к вам. Мы же одна семья.
У меня перехватило дыхание.
— То есть, — медленно произнесла я, — вы дарите квартиру Косте, а жить собираетесь за наш счет, в моем кабинете, лишая нас личного пространства? И это называется справедливостью?
— Костя не такой пробивной, как Паша! — парировала свекровь. — Ему помочь надо. А вы сильные, вы справитесь. Паша, ты же старший брат, ты должен понимать!
Павел посмотрел на мать долгим, тяжелым взглядом. Я видела, как в нем борются привычка быть «хорошим сыном» и осознание того, что его просто используют.
— Мам, — тихо сказал он. — Это наш дом. Мы платим за него сорок три тысячи ипотеки каждый месяц. Плюс коммунальные платежи. Мы не потянем расходы на четверых. Ни морально, ни физически.
— Ах, вот вы как заговорили... — Галина Ивановна схватилась за сердце. — Значит, выгоняете? Родную мать на улицу? Витя, ты слышишь?
Виктор Петрович молчал, рассматривая узор на обоях.
— Мы не выгоняем, — твердо сказала я. — Но жить здесь вы не будете. Пусть Костя снимает квартиру, как делали мы. Или пусть живет с вами.
— Ноги моей здесь больше не будет! — выкрикнула свекровь, направляясь к выходу. — Прокляну! Эгоисты!
Они ушли, громко хлопнув дверью. Пакет с овощами так и остался в углу прихожей, как немой укор.
Всю неделю телефон Паши разрывался от звонков родственников. Звонили тетки, дядья, даже крестная из Саратова. Все стыдили нас, называли неблагодарными. Мы просто перестали брать трубки.
В четверг вечером Паше пришло голосовое сообщение от отца. Виктор Петрович, который обычно отмалчивался, впервые за все время сказал что-то сам:
— Сынок... Ну поговори хоть с мамой. Она ведь из-за тебя старалась всю жизнь. Неужели так трудно потесниться?
Паша слушал это сообщение три раза подряд. Потом молча положил телефон на стол. Руки у него дрожали.
— Они меня ломают, — сказал он глухо. — Я помню, как в детстве мама заставляла меня отдавать Костику все лучшие игрушки. Говорила: «Ты же старший, ты должен». Я отдавал. А потом Костик их ломал или терял, и мне доставалось за то, что я «плохо смотрел». Всю жизнь так.
Я обняла его. Он закрыл глаза и прижался лбом к моему плечу.
— Я больше не могу быть «старшим, который должен», — прошептал он.
Наступила суббота. День «Х».
Около полудня в дверь позвонили. Настойчиво, длинно.
Я посмотрела в глазок. На площадке стояли родители с чемоданами и Костик с пакетами.
— Паша, открывай! — крикнул брат. — Мы приехали!
Павел подошел к двери, но открывать не стал.
— Уходите, — громко сказал он через дверь. — Я же предупреждал: мы вас не пустим жить.
— Ты что, совсем ошалел? — возмутился Костик. — Переоформление документов уже началось! Нам квартиру передали! Родителям идти некуда! Ты не можешь их бросить!
— Это ты их выселил, Костя, — ответил Павел. — Вот и забирай их к себе. В ту квартиру, которую они тебе подарили.
— Там ремонт! Еще месяц жить нельзя! — заорал брат. — Открывай, иначе дверь выломаю!
Они не ушли. Они устроили показательную акцию. Галина Ивановна постелила на ступеньках какую-то куртку и села прямо на бетон, картинно прижимая платок к глазам. Виктор Петрович сел рядом на чемодан и достал тонометр. Начал измерять давление, охая и ахая так, чтобы слышали все соседи. Костик бегал вокруг, пиная нашу дверь и нажимая на звонки соседей.
— Люди! — кричал он. — Родителей на улицу выставили! Посмотрите, что творится!
Через несколько минут на площадку вышла соседка с нижнего этажа, за ней — пожилая пара с третьего.
— Что здесь происходит? Почему шум? — требовательно спросила соседка.
— Ой, люди добрые! — тут же запричитала свекровь. — Сын родной мать из дома выгнал! На порог не пускает! Внуков не дождусь, так хоть на коврике помру!
Соседка с осуждением посмотрела на нашу дверь.
— Павел! — крикнула она. — Ну как вам не стыдно? Откройте родителям! Пожилые же люди!
Пожилой сосед покачал головой:
— Молодежь пошла... Совсем бессовестные.
Мы с мужем сидели в прихожей, на полу, прислонившись спиной к той самой двери. Слышали каждое слово. Каждое проклятие. Паша сжимал кулаки так, что костяшки пальцев становились белыми. Он закрыл глаза, и я видела, как у него подрагивают веки.
— Паш, — шепнула я, взяв его за руку. — Может... может, пустим? Переночевать?
Павел открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде стояли слезы, но лицо было каменным.
— Нет, Оля. Если пустим сейчас — они останутся навсегда. И наша жизнь закончится. Это не помощь, это захват. Костя просто хочет жить комфортно за наш счет, а родители согласны быть инструментом.
Он встал, подошел к двери и громко, чтобы слышали все на этаже, произнес:
— Мама, папа. У Кости теперь есть квартира, которую вы ему подарили. Пусть он снимет вам жилье на время ремонта или возьмет вас к себе. Сюда вы не войдете. Это мое последнее слово.
За дверью на секунду стихло. А потом Костик выдал такую ругань, что я невольно отшатнулась.
— Пошли отсюда, — наконец скомандовала Галина Ивановна ледяным голосом. — Нет у меня больше старшего сына. Умер он.
Мы слышали, как грохочут колесики чемоданов, удаляясь к лифту.
Вечером позвонила тетя Паши, его крестная. Голос у нее был растерянный.
— Паш, что происходит? Галя говорит, вы их на улицу выгнали?
— Тетя Лена, — устало ответил муж. — Они подарили свою квартиру Косте. Решили переехать к нам без нашего согласия. Просто поставили перед фактом. Мы не можем жить вчетвером. У нас ипотека, мы едва сами справляемся.
— А они где теперь?
— Должны быть у Кости. У него теперь их квартира.
— Господи... — тетя помолчала. — Паша, я поговорю с Галей. Это неправильно. Нельзя так с вами поступать.
Через три дня мы узнали подробности. Тетя Лена выяснила все через общих знакомых: родители действительно живут у Костика. Он снял однокомнатную квартиру на окраине — дешевле, чем планировал, потому что на свадебные расходы ушло больше денег, чем ожидалось. Теперь четверо взрослых и беременная невеста ютятся в одной комнате. Переоформление квартиры еще не завершено — Костик затягивает с документами, испугавшись ответственности.
Свекровь звонит всем знакомым и рассказывает, какие мы чудовища. Но к нам больше никто не приезжает. Даже те родственники, которые сначала нас осуждали, после разговора с тетей Леной замолчали.
Через месяц я случайно встретила Костика в супермаркете. Он делал вид, что не заметил меня, и быстро свернул в другой ряд. У него был измученный вид.
В тот же вечер Паше пришло СМС от матери: «У отца инфаркт. Если что — это на твоей совести».
Паша молча показал мне сообщение. Потом позвонил тете Лене.
— Тетя, мама пишет про инфаркт у отца. Это правда?
— Какой инфаркт? — удивилась та. — Я вчера видела Витю в магазине. Обычный, здоровый. Даже сумки сам нес.
Паша положил телефон и долго смотрел в одну точку.
— Знаешь, что самое страшное? — сказал он наконец. — Я даже не удивился. Я сразу понял, что это ложь. Потому что это всегда так было. Всю жизнь они манипулировали через чувство вины. «У мамы сердце», «папа переживает», «ты старший, ты должен». Я просто... устал.
Тем вечером мы сидели на кухне. Было тихо. Я смотрела на Пашу и думала о том, как дорого иногда стоит право просто жить своей жизнью в своем доме. И как важно вовремя сказать «нет».
— Знаешь, — сказал вдруг муж, глядя в чашку. — А диван и правда удобный. Хорошо, что велюр взяли. Уютно.
Я обняла его. Мы отстояли не просто метры. Мы отстояли право быть семьей. Своей собственной семьей. И впервые за много лет Паша понял, что быть старшим не значит быть жертвой.