Ключ вошел в замочную скважину с привычным мягким щелчком, но дверь не поддалась. Марина нахмурилась, дернула ручку сильнее, затем снова провернула ключ. Ничего. Словно изнутри кто-то накинул щеколду. Сердце тревожно екнуло. Время было рабочее, три часа дня, муж Игорь должен быть в офисе, а больше ни у кого ключей от её квартиры не было.
Именно её квартиры. Эту просторную двухкомнатную квартиру в сталинском доме с высокими потолками Марина получила в наследство от бабушки задолго до встречи с Игорем. Она берегла каждый угол, своими руками сдирала старые обои, копила на итальянскую плитку, выбирала шторы в тон дивану. Это была её крепость, её тихая гавань.
Марина нажала на кнопку звонка. За дверью послышались тяжелые шаркающие шаги, затем щелчок замка, и дверь распахнулась.
На пороге стояла Валентина Петровна. В халате Марины. В том самом, махровом, персикового цвета, который Марина надевала только после ванны.
— О, явилась, — вместо приветствия буркнула свекровь, подтягивая пояс халата на объемном животе. — А я думала, ты до вечера на своей работе пропадаешь.
Марина остолбенела. Она моргнула, надеясь, что это галлюцинация от переутомления. Свекровь жила в поселке за сто километров от города, и её визиты обычно согласовывались за две недели, как дипломатические миссии.
— Валентина Петровна? А вы… что здесь делаете? И почему вы в моем халате?
— А в чем мне ходить? В пальто? — вздохнула женщина, разворачиваясь и направляясь в глубь квартиры. — Заходи, не студи подъезд. Сквозняки мне ни к чему, у меня поясница. Доктор велел покой и тепло.
Марина вошла, автоматически закрыв за собой дверь, и тут же почувствовала разницу. В прихожей пахло не её любимым ароматизатором с лавандой, а чем-то чужим — лекарствами и незнакомым парфюмом. Взгляд метнулся к вешалке: там висело пальто свекрови, её необъятная сумка, а на полочке для обуви, сдвинув Маринины элегантные ботильоны, красовались стоптанные войлочные тапки.
— Игорь знает, что вы приехали? — Марина прошла на кухню.
То, что она увидела, заставило руки сжаться в кулаки. На её идеальной столешнице из искусственного камня стояла закопченная старая кастрюля, которую свекровь, видимо, привезла с собой. Рядом валялись очистки от картошки прямо на столе, без доски или газеты.
— Игорь не просто знает, он меня и привез, — Валентина Петровна села на стул и отпила чаю из Марининой любимой кружки. — Доктор сказал, мне переезд нужен, под постоянным наблюдением быть. В поселке до районной больницы сорок километров, а мне уколы каждый день колоть. Игорек пожалел мать, уговорил меня сюда. А ты у нас добрая, поймешь. Привыкай.
— В смысле — жить? Совсем? — голос Марины дрогнул. — У нас всего две комнаты, да и мы работаем, нам покой нужен… Можно было снять квартиру рядом, мы бы помогли с оплатой, возили бы вас в больницу.
Свекровь махнула рукой.
— Снять? Деньги на ветер? Да и чужие люди рядом — нет, не для меня. Игорек сказал: «Мама, живи сколько надо». Он тут мужчина, ему и решать. И вообще, иди переоденься, не маячь. И картошку дочисти, будь добра, а то у меня руки сегодня совсем не слушаются.
Вечером состоялся тяжелый разговор с мужем. Игорь пришел с работы, стараясь не смотреть жене в глаза. Он суетливо чмокнул её в щеку и попытался прошмыгнуть в ванную, но Марина преградила путь.
— Игорь, что происходит? Твоя мама сказала, что переехала к нам. Насовсем.
Он вздохнул, снял галстук и наконец поднял взгляд. В глазах читалась смесь вины и упрямства.
— Марин, ну войди в положение. Ей там одной тяжело. Здоровье совсем плохое, врач настаивал на переезде поближе к больнице. Не чужой же человек.
— Игорь, это моя квартира. Ты даже не посоветовался со мной! Мы могли бы найти сиделку, снять жилье поблизости, помогать с больницей. Но привозить её сюда, где она уже начала устанавливать свои порядки… Ты видел, что она сделала с кухней? Она берет мои вещи без спроса!
— Ну, взяла халат, подумаешь, трагедия! — вдруг повысил голос Игорь. — Ты что, жадничаешь? Это моя мать! Больная женщина! И, кстати, вопрос закрыт. Она здесь прописана.
В комнате повисла тишина. Марина почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Что? — прошептала она. — Как прописана? Я собственник. Я согласия не давала. Без меня это невозможно.
Игорь отвел взгляд. Кадык нервно дернулся.
— Ты помнишь, я просил тебя временно прописать маму? Три месяца назад. Говорил, что это нужно, чтобы она могла прикрепиться к нормальной поликлинике здесь, в городе. Что это просто формальность, и мы её выпишем, как только ей станет лучше. Ты сама со мной ездила в МФЦ, подписывала заявление.
Марина действительно вспомнила тот день. Игорь так убедительно просил, говорил о здоровье матери, о том, как это важно. Она доверяла мужу, не видела подвоха. Думала, что это действительно временная мера.
— Ты… обещал, что это временно. Ты сказал, на три месяца максимум!
— Ну а что я мог сделать? — развел руками Игорь. — Ей же не лучше стало. Наоборот, хуже. Я не могу сейчас её выписывать, это бесчеловечно. Штамп в паспорте у неё стоит. Постоянная регистрация. Так что она имеет полное право здесь находиться. И я, как муж, тоже.
Марина смотрела на человека, с которым прожила пять лет, и не узнавала его. Это был не тот мягкий, немного нерешительный Игорь, которого она полюбила. Это был расчетливый, холодный чужак.
— Ты меня обманул. Использовал мое доверие. Я пойду в суд, выпишу её через суд.
— Попробуй, — пожал плечами муж. — Суды — это годы. А больную пожилую женщину, мать твоего мужа, выписать «в никуда»? Удачи тебе. Мама будет жить здесь. И попробуй создай ей плохие условия — я на тебя заявление напишу за жестокое обращение с пожилым человеком.
Жизнь превратилась в ад.
Валентина Петровна развернулась во всю мощь своей натуры. Она переставила мебель в комнатах, заявив, что «неправильно всё стоит, по фэн-шую не так». Она включала телевизор на полную громкость в шесть утра, потому что смотрела утренние новости. Она выбрасывала Маринины кремы («одна химия!») и расставляла везде баночки с какой-то резко пахнущей мазью.
Но самое страшное было в том, как они с Игорем спелись. Вечерами они сидели на кухне, пили чай и громко обсуждали Марину, словно её не было дома.
— Не хозяйственная она у тебя, Игорек, — вещала свекровь. — Пыль везде. Детей не рожает. Надо было тебе на Ленке жениться, та вон какая здоровая девка, хозяйственная.
— Да, мам, ты права, — поддакивал Игорь. — Ошибся я, наверное.
Марина пыталась бороться. Она ходила к юристу. Тот, посмотрев документы, покачал головой:
— Ситуация сложная. Вы действительно подписали заявление на прописку, даже если вас ввели в заблуждение относительно сроков. Выписать человека «в никуда» сейчас крайне сложно, особенно пенсионера, больного человека и родственника мужа. Единственный вариант — продажа квартиры. Покупателям, которые готовы разбираться с прописанными жильцами сами. Это долго и непросто.
Марина пыталась договориться. Предлагала снять квартиру рядом, водить свекровь в поликлинику, нанять сиделку. Валентина Петровна только отмахивалась:
— Зачем мне твоя милостыня? Я тут прописана. У меня все права. А ты, милая, можешь и съехать, если тебе тут не нравится.
Последней каплей стал вечер пятницы. Марина вернулась домой и обнаружила, что в её комнате, на её кровати, раскинув руки и громко храпя, спит Валентина Петровна.
На кухне сидел Игорь с пивом.
— Мама устала, ей на диване неудобно, спина болит, — заявил он, даже не дав Марине открыть рот. — Мы решили, что она в большой комнате поживет. А мы в маленькой. Потеснимся немного.
— Мы решили? — тихо переспросила Марина. — В моей квартире?
— В нашей, Марин. Мы семья. И мама здесь прописана, не забывай. У неё прав столько же, сколько у нас.
Марина не стала кричать. Она не стала плакать. Внутри неё словно сработал переключатель, отключивший эмоции и включивший холодный, расчетливый разум. Она молча взяла сумочку, развернулась и ушла ночевать в гостиницу.
Игорь звонил раз десять, потом прислал сообщение: «Истерику закатила? Ну-ну. Вернешься, извиняться будешь».
Утром Марина сидела в офисе агентства недвижимости «Срочный выкуп». Напротив неё сидел мужчина лет сорока пяти с усталым, но внимательным взглядом. Звали его Глеб Сергеевич.
— Значит, квартира ваша, добрачная, — Глеб листал документы. — Прописан муж и свекровь. Свекровь, говорите, обосновалась всерьез?
— Да, — кивнула Марина. — Считает себя полноправной хозяйкой. Выживает меня из моей же квартиры.
— Понимаю, — кивнул Глеб. — Смотрите, Марина Анатольевна. Рыночную цену мы вам не дадим. С таким обременением скидка будет процентов тридцать пять. Но деньги сразу, в день сделки. Регистрация перехода права — семь-десять рабочих дней. Свекровь и мужа мы выписываем сами, через суд, но это уже наши проблемы. А пока будут прописаны... — он сделал паузу. — Закон на стороне собственника. Вы не выгоняете их на улицу — они имеют право проживать. Но и мы имеем право распоряжаться своим имуществом, делать ремонт, приглашать рабочих. Это справедливо и законно.
— А это точно законно?
— Абсолютно. Новый собственник имеет право пользоваться своим жильем, делать в нем ремонт. Закон на нашей стороне. А то, что там прописаны другие люди — их право на проживание, но не на запрет ремонта. Мы можем подождать, пока съедут добровольно.
Марина подписала договор твердой рукой. Тридцать пять процентов потери стоимости казались ей ничтожной платой за свободу.
«Я не нарушаю ни одного закона, — думала она, выходя из офиса. — Я просто перестала быть удобной. Я стала справедливой».
На полученные деньги она вполне могла купить хорошую однокомнатную квартиру в спальном районе и, главное, вернуть себе спокойствие.
Две недели, пока шло оформление, Марина жила в гостинице. Игорю она написала, что уехала в командировку. Он ответил смайликом и фразой: «Мама говорит, без тебя воздух чище».
День сделки настал во вторник.
Марина встретилась с Глебом у нотариуса, подписала все документы, получила деньги. Ключи она передала молча.
— В квартиру не пойду, — сказала она. — Там всё моё уже вывезено. Я забрала документы и ценные вещи заранее. Мебель оставляю.
— Понимаю, — кивнул Глеб. — Не волнуйтесь. Мы люди цивилизованные. Всё будет строго в рамках закона.
Марина села в такси и уехала. Ей не нужно было видеть продолжение.
Дальнейшее она узнала от соседки, тети Зинаиды, которая потом позвонила ей, возмущенная и любопытная одновременно.
В среду утром в квартиру пришли новые хозяева. Глеб Сергеевич и двое рабочих с перфораторами, мешками цемента и стремянками.
Валентина Петровна открыла дверь, еще не понимая, что происходит.
— Вы кто такие? — спросила она настороженно.
— Здравствуйте, — вежливо кивнул Глеб. — Мы новые собственники. Купили квартиру. Вот выписка из ЕГРН, свежая, позавчерашняя. Будем делать ремонт. Капитальный.
— Какие собственники?! — голос свекрови сорвался на крик. — Игорь! Тут какие-то люди!
Из комнаты выскочил заспанный Игорь в домашних штанах и майке.
— Что происходит?! Вы кто?! Я полицию вызову!
— Вызывайте, — Глеб протянул ему копию договора купли-продажи. — Квартира продана. Мы новые собственники. А вы тут, я смотрю, прописаны? Ничего, поживете пока. Мы не против. Только предупреждаю: ремонт у нас капитальный. С восьми утра до одиннадцати вечера, как закон разрешает. Стены сбивать будем, потолки менять, проводку полностью. Месяца три, наверное. Ну, вы потерпите.
— Какой ремонт?! — Валентина Петровна схватилась за сердце. — Я здесь прописана! Я не позволю!
— Прописка права собственности не дает, — спокойно пояснил Глеб. — Почитайте Жилищный кодекс, статья тридцатая. Вы имеете право проживать. Мы не возражаем. Но мы имеем право делать ремонт в своей квартире. Закон. Так что давайте жить дружно и по-соседски.
Рабочие уже вносили инструменты. Один из них, широкоплечий мужчина в спецовке, деловито осматривал стены.
— Тут всю штукатурку снимать придется, — сказал он. — И проводку менять. Шумно будет, да.
Игорь схватил телефон и начал звонить Марине.
Марина смотрела на вибрирующий экран. «Муж» звонил уже пятый раз. Она нажала «принять».
— Марина! Что ты сделала?! — кричал Игорь так, что она отодвинула телефон от уха. — Тут какие-то люди! Они говорят, что ты продала квартиру! Они привезли перфораторы! Они будут всё ломать!
— Я здесь прописана! Я имею права! — орала на заднем плане Валентина Петровна. — Это беззаконие!
— Игорь, — спокойно сказала Марина. — Ты же сам меня учил: прописанные имеют права на проживание. Вот они и проживают. А новые собственники имеют право делать ремонт в своей квартире. Законное право. Живите, я не против. В шуме, пыли, но со своими правами.
— Марин, ну прости! Ну я был не прав! Давай всё вернем! Я маму увезу! Прямо сейчас! Мы всё откупим обратно, я займу денег!
— Поздно, Игорек. Сделка закрыта. Деньги у меня. Квартира у них. А вы… пользуйтесь своим правом проживания. По прописке, как ты и хотел.
Она сбросила вызов и заблокировала номер.
Как потом рассказала соседка, ремонт в квартире начался на следующий день и продолжался неделю.
В восемь утра включался перфоратор. Ровно в восемь. Сверлили, долбили, стучали молотками. В обед делали перерыв, потом продолжали до позднего вечера. Всё строго по закону — с восьми до двадцати трех разрешено.
Валентина Петровна пыталась скандалить, вызывала полицию. Полиция приезжала, смотрела документы, смотрела на часы и разводила руками: всё законно, ремонт в дневное время разрешен, собственник имеет право.
Свекровь пыталась высидеть дома, но когда рабочие начали менять трубы в ванной и отключили воду на три дня, её терпение иссякло.
К концу недели Игорь с матерью съехали. Наспех собрали вещи, пакетами выносили самое необходимое. Валентина Петровна, красная от злости и бессилия, причитала на весь подъезд, что это несправедливо, что у них были права.
Но не остались.
Марина встретилась с Глебом через две недели, чтобы подписать последние документы.
— Ремонт-то настоящий будете делать? — спросила она.
— Конечно, — кивнул риелтор. — Мы же не хулиганы какие-то. Квартира хорошая, район отличный, дом крепкий. Сделаем косметический ремонт и продадим достойным людям.
Марина кивнула. Ей было всё равно. Она уже купила себе уютную студию с большими окнами и видом на парк. Там было меньше места, но было много света, тишины и свободы.
Через полтора месяца пришло письмо. Повестка в суд на развод. Игорь требовал раздела имущества, претендуя на деньги от продажи квартиры.
Марина пришла в суд с юристом. Тот спокойно предъявил документы.
— Добрачное имущество, — пояснил он судье. — Квартира получена по наследству за два года до брака. Деньги от продажи поступили на личный счет супруги, открытый до брака. К совместно нажитому имуществу не относятся. Статья тридцать шестая Семейного кодекса.
Судья внимательно изучил документы и удовлетворил только требования по разводу. Имущественные требования отклонил.
Развели их быстро.
Выходя из здания суда, Марина увидела Игоря. Он стоял у старенькой машины, постаревший, в помятой куртке. Рядом, на пассажирском сиденье, сидела Валентина Петровна, бросавшая на Марину полные обиды взгляды.
— Марин, — окликнул он её. — Ну нельзя же так. Мы же не враги были. Ты меня без жилья оставила, без прописки. Маме теперь обратно в деревню, а там даже нормального врача нет.
Марина остановилась. Посмотрела на него долгим взглядом.
— Вы хотели играть по правилам прописки, Игорь. Говорили мне про права, про штампы в паспорте. Я научилась играть по правилам жизни. Где дом — это не штамп в паспорте и не квадратные метры. Дом — это место, где тебя не предают. Где тебя уважают.
Она поправила сумочку на плече и направилась к метро.
— Я не нарушила ни одного закона, — добавила она, оборачиваясь. — Я просто перестала быть удобной. Я стала справедливой.
Ветер трепал её волосы, и впервые за долгое время этот ветер казался ей теплым и обещающим что-то хорошее.
Она больше не была чужой в собственном доме. Потому что теперь её дом был там, где её ценили. И этот дом она построила сама — из своего достоинства, своей силы и своего права на счастье.
Юлия Вернер ©