Антон застыл у порога спальни с пакетом китайской еды в руках. Через приоткрытую дверь он видел, как Настя сидит на кровати, обхватив колени руками, и смотрит в одну точку. Плечи ее мелко вздрагивали. Он хотел было что-то сказать, но она резко подняла голову, и он увидел ее лицо – красные глаза, размазанная тушь, искаженные черты.
– Всё, – выдохнула она. – Я больше не могу.
Антон поставил пакет на тумбочку и присел рядом. В квартире пахло жареным луком и какими-то специями – его мать, Нина Павловна, снова устроила на кухне марафон по готовке. Третий день подряд. Антон уже привык к этому запаху за две недели, что родители гостили у них. Привык к шуму, к постоянному присутствию, к тому, что в его холодильнике теперь стоят банки с вареньем и контейнеры с пельменями.
– Настюш, ну давай поговорим спокойно...
– Спокойно? – она всхлипнула и вытерла лицо рукавом свитера. – Антон, твоя мама сегодня сказала мне, что я неправильно мою посуду. Неправильно! Она взяла тарелку из моих рук и начала объяснять, как надо. Я тридцать лет прожила, у меня своя квартира была, и вдруг я не умею мыть посуду?
– Она просто хотела помочь...
– Помочь? – голос Насти стал выше. – Она каждый день делает мне замечания. То я неправильно складываю полотенца, то неправильно готовлю кофе, то слишком поздно встаю. А твой отец! Он вчера сказал, что в наше время жены были другими. Более хозяйственными. Понимаешь?
Антон молчал. Он понимал. Слишком хорошо понимал. Его родители приехали из Тулы «на недельку», как выразилась мать. Это было восемнадцать дней назад. Отец, Геннадий Иванович, вышел на пенсию и теперь страдал от безделья. Мать решила, что в Москве они отдохнут, посмотрят город, заодно проведают сына.
Только вот отдыхали они в двухкомнатной квартире Антона и Насти, занимая гостиную и превращая каждый вечер в семейные посиделки с обсуждением, как молодежь неправильно живет.
– Я сегодня не выдержала, – продолжала Настя, глядя в пол. – Когда она в третий раз переложила кастрюли в шкафу, я сказала ей, что это моя кухня. Знаешь, что она ответила? «Пока я здесь, это наша кухня».
– Господи, – Антон потер лицо руками.
– Она считает, что имеет право распоряжаться здесь всем. Твой отец вчера включил телевизор в десять вечера на полную громкость. Я попросила сделать тише – он посмотрел на меня так, будто я попросила его выпрыгнуть в окно. Сказал: «Я в своей семье телевизор смотрю, как хочу».
– Я поговорю с ними...
– Ты уже говорил! – Настя вскочила с кровати. – Три раза говорил. И что? Ничего не изменилось. Твоя мать продолжает учить меня жизни, а отец смотрит на меня, как на прислугу. Сегодня он попросил меня постирать его рубашки. Попросил! Как будто у нас нет стиральной машины, как будто он сам не может нажать кнопку.
Антон встал, попытался обнять ее, но Настя отстранилась.
– Нет, – она покачала головой. – Нет, Антон. Я устала. Я прихожу домой с работы – а тут твоя мама с вопросами, почему я так поздно, почему я не позвонила предупредить. Я захожу в ванную – там висит белье твоего отца. Я хочу посмотреть фильм – занято, они смотрят какое-то ток-шоу. Я не могу так больше.
– Они скоро уедут...
– Когда? – она повернулась к нему, и Антон увидел в ее глазах такую усталость, что ему стало страшно. – Когда, Антон? Прошло уже больше двух недель. Твоя мать каждый раз, когда я заговариваю об отъезде, начинает рассказывать, как ей тут хорошо, как она соскучилась по тебе. А твой отец делает вид, что вообще не слышит.
Антон сел обратно на кровать. Он знал, что Настя права. Знал, что ситуация вышла из-под контроля. Но это были его родители. Его мать, которая растила его одна, когда отец пропадал на заводе. Его отец, который работал по двенадцать часов, чтобы Антон мог учиться в институте.
– Настюша, ну еще немного потерпи...
Она резко обернулась. На лице ее было что-то новое – не просто усталость, не просто раздражение. Решимость.
– Хорошо, – сказала она тихо, но очень четко. – Тогда слушай меня внимательно, Антон. Завтра же ты провожаешь своих родителей обратно в Тулу. Завтра. Не через неделю, не через три дня. Завтра.
– Настя...
– Если они не уедут, – ее голос дрогнул, но она продолжала, – то уеду я. И подам на развод.
Тишина накрыла комнату, как тяжелое одеяло. Где-то на кухне звякнула посуда, послышался смех Нины Павловны. Антон смотрел на жену и не узнавал ее. За три года брака он ни разу не видел ее такой – собранной, жесткой, готовой идти до конца.
– Ты не можешь так говорить, – выдавил он.
– Могу, – она села на край кровати, не глядя на него. – И это не ультиматум, Антон. Это... это я пытаюсь спасти то, что у нас есть. Потому что еще неделя – и я возненавижу тебя. За то, что ты не можешь защитить меня. За то, что твои родители важнее моего спокойствия. За то, что ты готов смотреть, как я схожу с ума в собственной квартире.
Она встала и направилась к двери.
– Подумай, – бросила она через плечо. – У тебя есть ночь.
Дверь закрылась. Антон остался сидеть на кровати, глядя на пакет с остывшей китайской едой. Из гостиной доносился голос отца – он обсуждал с матерью какую-то передачу. Они смеялись. Им было хорошо.
А его семья рушилась прямо сейчас, за этой тонкой стеной.
Утро началось с того, что Антон не выспался. Всю ночь он ворочался, прокручивая в голове возможные разговоры с родителями. Как сказать? С чего начать? Мать обидится, это точно. Отец начнет про неуважение к старшим. А может, Настя просто перегнула? Может, еще день-два, и все само...
Он вышел на кухню и застыл в дверях.
На столе высилась гора продуктов – колбаса, сыры, фрукты, какие-то деликатесы в фирменных упаковках. Нина Павловна сновала между холодильником и столом, раскладывая покупки. Геннадий Иванович сидел с кружкой чая и газетой, довольный собой.
– Мам, это что? – Антон подошел ближе, рассматривая ценники. Пармская ветчина. Французский сыр. Черная икра, черт возьми!
– А, Антоша, проснулся! – мать обернулась с улыбкой. – Мы с папой решили вас побаловать. Сходили в этот магазин, как он называется... «Азбука вкуса». Красота какая! Всё такое, знаешь, настоящее.
Антон почувствовал, как внутри что-то сжалось.
– Мам, сколько это стоило?
– Да ерунда какая, – отмахнулась она. – Ты же нас к себе пригласил, вот мы и решили отблагодарить. Правда, папа?
Геннадий Иванович кивнул, не отрываясь от газеты:
– Нормально купили. По-человечески.
– Я спрашиваю, сколько?
– Ну... – мать замялась. – Там чек где-то... тысяч пятнадцать вышло. Может, чуть больше.
– Пятнадцать?! – Антон схватился за голову. – Мама, у вас же пенсия по двадцать тысяч! Откуда у вас пятнадцать на продукты?
Нина Павловна стала раскладывать сыр, избегая его взгляда.
– Ну, на карте было немножко...
– На какой карте?
Повисла пауза. Геннадий Иванович отложил газету и посмотрел на сына тяжелым взглядом:
– На твоей карте. Ты же нам дал реквизиты на всякий случай, помнишь? Вот мы и воспользовались. Решили, что раз уж мы у тебя живем...
Антон почувствовал, как земля уходит из-под ног. Да, он давал им доступ к своей карте – год назад, когда они приезжали и нужно было купить лекарства. Но он думал, что потом мать удалит данные.
– Папа, это моя зарплатная карта. Там деньги на ипотеку. На коммуналку. На...
– Ничего, заработаешь, – отец снова уткнулся в газету. – Мы тебе столько денег вложили, пока растили. Думаешь, легко было?
– Я не об этом! – Антон повысил голос. – Я благодарен, но вы не можете просто так брать мои деньги!
– Не ори на отца, – Нина Павловна шагнула к нему, и в ее глазах блеснуло что-то жесткое. – Мы же не чужие люди. Семья. Или для тебя теперь эта... Настька важнее родной матери?
– При чем тут Настя?
– А при том! – мать повысила голос. – Она тебя настраивает против нас. Я вижу, как она на нас смотрит. Мы ей мешаем, да? Ну извини, что родила тебя и вырастила!
Дверь в спальню открылась. Настя вышла в домашней одежде, с растрепанными волосами. Одного взгляда на ее лицо хватило, чтобы понять – она всё слышала.
– Доброе утро, – сказала она ровным голосом и посмотрела на Антона. – Ну что, поговорил с родителями?
– Настя, давай не сейчас...
– Нет, давай сейчас, – она подошла к столу, взяла упаковку с икрой, посмотрела на ценник. – Четыре тысячи. За икру. На наши деньги. Классно.
– Вот она, значит, какая! – Нина Павловна всплеснула руками. – Считает каждую копейку! Жадина!
– Я не жадина, – Настя положила икру обратно. – Я просто хочу, чтобы в моей квартире меня спрашивали, прежде чем тратить мои деньги. Это нормально, вам не кажется?
– Твоей? – переспросил Геннадий Иванович. – А Антон тут кто, жилец?
– Антон – мой муж. И это наша общая квартира. Наша с ним. Не ваша.
Нина Павловна покраснела:
– Ах вот оно что! Значит, мы тут лишние! Ну спасибо, Антон, спасибо, что дочь воспитал!
– Я не ваша дочь, – Настя скрестила руки на груди. – И если вы не уедете сегодня, я ухожу. Навсегда.
– Настя! – Антон шагнул к ней.
– Нет, – она подняла руку. – Я всё решила. Либо они, либо я. Выбирай.
Нина Павловна схватилась за сердце:
– Ой, плохо мне... Антоша, у меня давление...
– Мама, не надо, – устало сказал Антон.
– Как это не надо? – отец вскочил. – Ты видишь, мать плохо стало, а ты... Из-за этой...
– Заткнитесь! – выкрикнул Антон так, что все замолчали. – Все заткнитесь!
Он стоял посреди кухни, тяжело дыша, и смотрел то на родителей, то на жену. Те, кто вырастил его. И та, с которой он хотел прожить всю жизнь. А посередине – он, разрываемый на части.
– Папа, мама, – сказал он медленно. – Вы уезжаете. Сегодня. Я куплю билеты на вечерний поезд.
Нина Павловна всхлипнула. Геннадий Иванович побагровел.
– Значит, так, – процедил отец. – Выгоняешь родителей. Ну-ну. Посмотрим, как ты запоешь, когда она от тебя уйдет. А она уйдет, я тебе говорю. Такие не остаются.
Он развернулся и ушел в комнату. Нина Павловна посмотрела на сына с укором и побрела следом, утирая слезы.
Антон и Настя остались на кухне вдвоем. Между ними лежала гора дорогих продуктов, которые никто не хотел есть.
Вечером того же дня Антон вёз родителей на вокзал. Настя осталась дома – сказала, что не может смотреть им в глаза. Всю дорогу в машине царила тяжёлая тишина. Нина Павловна сидела сзади, изредка всхлипывая. Геннадий Иванович смотрел в окно, сжав челюсти.
– Папа, – начал Антон, когда до вокзала оставалось минут пять. – Я не хотел так...
– Хватит, – отрезал отец. – Ты сделал выбор. Живи с ним.
Антон помог им с вещами, проводил до перрона. Мать обняла его, уткнулась лицом в плечо:
– Ты пожалеешь, Антоша. Запомни мои слова.
Поезд тронулся. Антон стоял на платформе и смотрел, как вагон уходит всё дальше. Внутри было странное чувство – облегчение, смешанное с виной. Он освободил свою квартиру, своё пространство. Но какой ценой?
Через три дня позвонила мать.
– Антон, нам нужно поговорить серьёзно, – голос у неё был деловой, без прежних всхлипываний.
– Слушаю, мам.
– Мы с папой решили продать дом.
Антон не сразу понял, что услышал.
– Какой дом? Свой дом? В Туле?
– Да. Мы нашли покупателей. Молодая семья, готовы взять за три миллиона. Это нормальная цена, риелтор говорит.
– Мама, подожди, – Антон прислонился к стене. – Вы что, с ума сошли? Это же ваш дом! Где вы будете жить?
– В Турции, – спокойно сообщила Нина Павловна. – Там тепло, недорого, и нас никто не выгоняет. Папа уже смотрит варианты в Алании. Квартира с видом на море стоит как наша однушка в Туле. Представляешь?
Антон молчал, пытаясь осознать услышанное.
– Мам, это безумие. Вы не знаете языка, у вас там нет никого...
– Зато там нас не считают обузой, – в голосе матери прорезалась сталь. – И знаешь что, Антон? Мы устали. Устали от всего! От того, что собственный сын выбирает жену вместо нас.
– Я не выбирал...
– Выбирал. И это твоё право. Но у нас тоже есть права. Мы продаём дом, забираем деньги и уезжаем. Навсегда.
– Но мама...
– Всё, Антон. Решено. Через месяц сделка закроется. Если захочешь попрощаться – приезжай. Хотя вряд ли твоя Настя отпустит.
Она положила трубку.
Антон сидел на диване, уставившись в телефон. Настя вышла из спальни с чашкой чая:
– Что случилось? Ты бледный.
Он рассказал. Настя молча слушала, потом села рядом.
– Они блефуют, – сказала она тихо. – Пытаются тебя напугать, чтобы ты побежал их уговаривать.
– А если нет? – Антон повернулся к ней. – Если они правда продадут? Настя, это их дом. Там я вырос. Там вся их жизнь.
– Антон, взрослые люди сами принимают решения.
– Но это из-за нас! Из-за того, что я их выставил!
– Ты их не выставлял, – голос Насти стал жёстче. – Ты попросил вернуться в свой дом после того, как они перешли все возможные границы. Это нормально.
– Нормально?! – Антон вскочил. – Они уезжают в Турцию, чёрт возьми! Бросают всё! И я виноват в этом!
– Нет, не виноват! – Настя тоже встала. – Они взрослые люди, Антон. Если они хотят устроить из этого драму, уехать на край света назло тебе – это их проблема, не твоя!
– Легко тебе говорить, – он отвернулся. – Это не твои родители.
Повисла тишина. Настя поставила чашку на стол.
– Понятно, – сказала она ровно. – Значит, я снова во всём виновата. Я – злая жена, которая разлучила тебя с родителями. Так?
– Я этого не говорил!
– Но думаешь! – она схватила сумку. – Знаешь что, Антон? Разбирайся сам. С родителями, с виной, со всем. А я пойду к подруге. Подумаю, нужен ли мне муж, который при каждой проблеме обвиняет меня.
Дверь хлопнула. Антон остался один в квартире, которую так отчаянно защищал. Тихой, пустой квартире, где больше не пахло жареным луком и не звучал голос матери.
Он взял телефон, открыл чат с отцом. Написал: "Папа, давайте встретимся. Поговорим".
Ответ пришёл через минуту: "Поздно, сын. Мы уже всё решили. Живи хорошо".
Антон опустил телефон. За окном стемнело. Квартира казалась огромной и чужой. Он получил то, чего хотел – свободу, покой, своё пространство.
Только почему же внутри была такая пустота?
На столе лежала нераспечатанная банка чёрной икры. Четыре тысячи рублей, которые должны были стать извинением, благодарностью, заботой. Вместо этого они превратились в символ того, как всё пошло не так.
Антон открыл холодильник, достал бутылку пива, которую не успел допить позавчера. Сел у окна и стал смотреть на огни города. Где-то там его жена думала, стоит ли возвращаться. Где-то в Туле его родители собирали вещи, готовясь начать новую жизнь вдали от сына.
А он сидел посередине, один, с победой, которая больше походила на поражение.