Артём методично размазывал картофельное пюре по тарелке, создавая борозды вилкой. Получалась карта какой-то неизвестной планеты, где он был единственным богом. За столом сидели ещё трое взрослых — тетя Света с мужем, приехавшие из Воронежа, и Елена, — но для мальчика они существовали примерно как мебель: полезная, но не заслуживающая внимания. Праздничный ужин в честь окончания учебного года должен был стать поводом для гордости, но тринадцатилетний подросток откровенно скучал, и это было заметно всем.
Елена, поправив выбившуюся прядь поседевших волос, потянулась за салатницей, чтобы положить добавки племяннику. Руки её едва заметно дрожали. Она чувствовала этот взгляд — тяжелый, колючий, исподлобья. Так на неё смотрел не подросток, а маленький волчонок, готовый вцепиться в горло при любом неосторожном движении.
— Артёмка, ну что ты ковыряешься? Вкусно же, Ленка старалась, полдня у плиты простояла! — громогласно заявил дядя Коля, накалывая на вилку кусок домашней буженины.
Мальчик медленно поднял глаза от тарелки. В них не было ни смущения, ни благодарности. Только холодное презрение, которое он, кажется, копил годами, как скупой рыцарь копит золото. Он бросил вилку, та со звоном ударилась о край тарелки и упала на скатерть, оставив жирное пятно.
— А я её не просил стараться, — процедил он сквозь зубы. — У неё работа такая.
Елена замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Тетя Света охнула, прикрыв рот ладонью, а дядя Коля нахмурился, собираясь выдать воспитательную тираду. Но Артём опередил всех. Он встал, опираясь руками о стол, и, глядя прямо в глаза мачехе, чеканя каждое слово, произнес:
— Ты — слуга! От тебя больше ничего не требуется. Принеси, подай, уйди и не мешай. Папа сказал, что ты здесь только для того, чтобы мне было удобно. Так что иди на кухню и не мешай нам разговаривать.
В комнате повисла тишина. Было слышно, как тикают старинные часы в углу. Елена медленно опустила салатницу на стол. Ей казалось, что её ударили наотмашь, прилюдно, грязно. Но самое страшное было не в словах, а в том спокойствии, с которым они были произнесены. Это была не истерика переходного возраста. Это была твердая уверенность маленького хозяина жизни.
— Артём! — воскликнула тетя Света. — Как ты смеешь так разговаривать!
— Она мне не мать, — бросил мальчик, развернулся и ушел в свою комнату, громко хлопнув дверью.
Елена медленно села на стул. Десять лет. Десять лет жизни она положила на алтарь воспитания этого ребенка. Когда Вадим, её бывший муж, развелся с ней три года назад, он оставил ей двухкомнатную квартиру в старом доме на окраине и... сына. Биологическая мать Артёма давно спилась и была лишена родительских прав еще в его младенчестве. А Вадиму, успешному бизнесмену с новой молодой женой, подросток был не нужен. «Лен, ну куда я его возьму? У меня командировки, встречи, да и Кристина не готова к детям. А он к тебе привык. Ты же его с трех лет растишь. Оформим опекунство через органы опеки, я буду платить приличные деньги, ни в чем нуждаться не будете», — так он сказал тогда. Елена согласилась. Прошла всю бюрократическую машину, стала официальным опекуном. На бумаге всё выглядело правильно. В жизни превратилось в ад.
Гости пытались сгладить ситуацию, говорили какие-то утешающие глупости, но Елена их почти не слышала. В голове крутилась одна мысль: «Слуга». Не мама, не друг, не близкий человек. Обслуживающий персонал.
Вечер закончился скомкано. Когда за родственниками закрылась дверь, Елена вошла на кухню. Гора грязной посуды громоздилась в раковине и на столе. Раньше она бы не раздумывая надела перчатки и принялась мыть. Порядок был её религией, способом держать хаос жизни под контролем. Но сегодня она просто стояла и смотрела на свое отражение в темном окне.
На неё смотрела уставшая женщина пятидесяти двух лет. Дешевая домашняя кофта с незашитой дыркой на локте — носила уже третий месяц, всё не было времени. Стертые от бесконечного мытья полов руки с обломанными ногтями. Где та яркая, талантливая Лена, которая когда-то подавала большие надежды в дизайне интерьеров? Она исчезла, растворилась в супах, школьных собраниях, глажке рубашек и бесконечном ожидании благодарности, которой не было и не будет.
Из комнаты Артёма доносился приглушенный голос. Он разговаривал по телефону. Елена не хотела подслушивать, но ноги сами принесли её к двери.
— Да, пап, она вообще берега попутала, — голос мальчика звучал заискивающе. — Строит из себя главную. Когда ты меня заберешь? Ты же обещал, когда дом достроишь... Да, я потерплю. Да, я помню, что она никто. Хорошо. Пока.
Елена прислонилась лбом к прохладной стене. Вадим. Конечно, это Вадим. Ему было выгодно, чтобы Елена оставалась бесплатной нянькой с официальным статусом опекуна — никаких вопросов от школы, от поликлиники, всё законно. Но при этом он боялся, что сын привяжется к ней больше, чем к нему, поэтому методично, капля за каплей, вливал в уши Артёма яд: «Она никто», «Ты хозяин», «Потерпи, скоро заберу».
В ту ночь Елена не спала. Она лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри ворочается что-то темное и тяжелое. Любовь к ребенку, которую она растила десять лет, столкнулась с простым желанием выжить.
Утром она не стала готовить завтрак. Впервые за десять лет.
Артём вышел на кухню заспанный, в одних трусах, почесывая живот.
— А где блины? — спросил он, открывая пустой холодильник.
Елена сидела за столом с чашкой кофе. Она была уже одета: строгие брюки, свежая блузка, легкий макияж.
— Блинов не будет, — спокойно ответила она, не отрываясь от планшета. — Хлеб в хлебнице, масло в холодильнике.
Артём застыл, не веря своим ушам.
— В смысле? Ты заболела что ли?
— Нет, Артём, я выздоровела.
Мальчик фыркнул, решив, что это какая-то глупая педагогическая игра, и сделал себе бутерброд, демонстративно накрошив на пол.
— Убери за собой, — сказала Елена, поднимая глаза.
— Еще чего, — буркнул он и ушел в комнату.
Елена не стала кричать. Она просто допила кофе, взяла сумку и вышла из дома. Ноги сами привели её в парк, где она набрала номер, который не решалась набрать уже года три.
— Маришка? Привет. Это Лена... Да, жива. Слушай, твое предложение насчет дизайн-проекта для той кофейни... Оно еще в силе?
В тот день она не вернулась домой к обеду. И к ужину тоже не пришла вовремя. Она сидела в студии у подруги, перебирала образцы тканей, спорила о цветовых палитрах, и чувствовала, как что-то внутри оттаивает после долгой заморозки. Она вспомнила, что у неё есть имя. Не «мама», не «Лена-принеси», а Елена Викторовна, профессионал, женщина с собственным мнением.
Когда она вернулась домой около девяти вечера, квартира встретила её тишиной и запахом пригоревшей яичницы. Артём сидел на диване, уткнувшись в телефон, но было видно, что он нервничает. На кухне царил хаос.
— Ты где шлялась? — грубо спросил он, не поднимая головы.
— Работала, — Елена прошла мимо него в ванную.
— Какая еще работа? Папа дает тебе деньги! Ты должна сидеть дома! У меня рубашка на завтра не глажена!
Елена остановилась в дверях ванной и посмотрела на него с легкой, незнакомой ему улыбкой.
— Утюг в шкафу, гладильная доска за дверью. Инструкцию найдешь в интернете.
Следующие две недели превратились в холодную войну.
Первые три дня Артём был уверен, что это блеф. Он продолжал хамить, разбрасывать вещи, требовать. Елена молча обходила его носки на полу, готовила только себе, приходила поздно.
На четвертый день он начал звонить отцу. Жаловался, возмущался, требовал вмешательства. Вадим позвонил Елене с раздражением в голосе:
— Лена, что за детский сад? Пацан звонит голодный, в мятых брюках. Тебе трудно за ним присмотреть? Я же плачу нормальные деньги.
— Ты платишь деньги на содержание ребенка, Вадим, — холодно ответила она. — Это алименты, а не моя зарплата. Я его опекун, а не домработница. Хочешь полного обслуживания — нанимай няню.
— Ты смотри, доиграешься, — пригрозил бывший муж. — Заберу Артема, подам в опеку, останешься одна в четырех стенах.
— Забирай, — легко согласилась Елена. — Хоть завтра. Все документы готова передать.
На том конце провода повисла пауза. Вадим не ожидал такого. Он блефовал, и Елена это знала. Ему совершенно не нужен подросток в новой жизни.
На седьмой день Артём попытался готовить сам. Сжег сосиски, залил плиту, устроил на кухне погром. Елена молча вытерла воду с пола — только там, где сама ходила.
На десятый день он перестал хамить. Просто потому что она не реагировала. Слова отскакивали от невидимого щита.
На двенадцатый день он впервые спросил, не зло, а растерянно:
— Ты что, правда больше не будешь как раньше?
— Нет, — ответила Елена. — Не буду.
Переломный момент наступил на пятнадцатый день. Елена принесла домой большие листы ватмана — она делала чертежи для нового заказа. Разложила их на столе, единственном месте, где было достаточно света и пространства.
Артём пришел из школы злой. Он получил двойку по геометрии, поссорился с приятелем, и ему нужно было на ком-то сорвать злость. Увидев занятый стол, он покраснел от ярости.
— Убери это! — крикнул он. — Я буду здесь есть!
— Поешь на кухне, Артём, я работаю, — спокойно ответила Елена, проводя линию карандашом.
— Это мой дом! Папа сказал, что квартира моя, а ты здесь просто прописана! — он подлетел к столу и смахнул чертежи на пол. Один из листов порвался.
Елена медленно поднялась. Внутри неё все дрожало, но внешне она оставалась пугающе спокойной. Она посмотрела на порванный чертеж — результат двух бессонных ночей. Потом перевела взгляд на подростка, чье лицо исказила гримаса торжества и страха одновременно. Он ждал крика, ждал, что она начнет собирать бумажки, плакать, умолять.
Но она молча обошла стол и пошла в свою комнату.
Артём остался стоять посреди комнаты. Тишина давила на уши. Он слышал странные звуки: шорох, скрип дверцы шкафа, глухой стук чего-то тяжелого. Любопытство и тревога пересилили гордость. Он на цыпочках подошел к приоткрытой двери.
Елена достала с антресоли старый большой чемодан. Она методично, аккуратно складывала в него вещи. Не его вещи. Свои. Платья, блузки, белье, коробку с украшениями, документы.
Мальчик застыл в дверном проеме.
— Ты чего делаешь? — голос его дрогнул.
Елена не обернулась. Она продолжала укладывать стопку свитеров.
— Собираюсь, Артём.
— Куда? — он сделал шаг в комнату.
— Я сняла квартиру. Переезжаю.
— В смысле... насовсем? — горло у него пересохло. — А я?
— А ты остаешься хозяином, как и хотел, — она наконец повернулась к нему. Лицо её было спокойным и немного грустным. — Ты же сам сказал: я слуга. Я увольняюсь.
— Но... но папа... он же в командировке! Он только через полтора месяца!
— Вот и поживешь полтора месяца сам. Ты же взрослый. Самостоятельный. В морозилке есть полуфабрикаты на неделю, дальше папа переведет деньги, закажешь доставку еды. Или приедет раньше.
— Ты не имеешь права! — закричал он, но в крике уже не было прежней силы, только паника. — Ты обязана! Ты опекун!
— Я подам заявление в органы опеки об отказе от опекунства по состоянию здоровья, — жестко отрезала Елена. — Нервное истощение. Врач уже выписал справку. Тебя заберут либо к отцу, либо во временный приют, пока он не приедет и не оформит документы.
Она застегнула молнию на чемодане. Этот звук — «вжик» — прозвучал как выстрел.
Артём смотрел на чемодан, потом на Елену. Мир, который казался ему таким незыблемым, где он был центром вселенной, а все остальные вращались вокруг него, рушился на глазах. Он вдруг осознал простую и страшную истину: он никому не нужен. Мать спилась. Отец откупился деньгами и живет своей жизнью с новой семьей. Единственным человеком, которому было на него не наплевать, была эта женщина, которую он смешивал с грязью каждый день.
— Ты не уйдешь, — прошептал он. — Не можешь.
Елена покатила чемодан в прихожую. Колесики гулко стучали по ламинату. Артём бежал за ней, хватая за рукав.
— Стой! Подожди! А кто будет готовить? А школа? А собрание?
— С папой решишь.
Она начала обуваться. Руки дрожали — от страха перед тем, что она делает, от облегчения, от боли. Она не знала, куда поедет. Подруга Марина предложила свой диван на первое время. Потом — съемная квартира, работа, новая жизнь.
Мальчик встал между ней и дверью. Его губы тряслись, в глазах стояли слезы. Впервые за долгое время он выглядел не как маленький тиран, а как испуганный ребенок.
— Прости, — выдавил он. — Не уходи.
Елена выпрямилась, держа в руках туфли. Она видела, что ему страшно. Но видела ли она раскаяние? Или это был просто страх потерять комфорт?
— Прости? — переспросила она тихо. — За что именно, Артём?
Он шмыгнул носом, опустив голову. Молчал.
— За «слугу»? — продолжила Елена. — За порванный чертеж? За то, что десять лет моей жизни ты считаешь чем-то само собой разумеющимся? За хамство? За то, что я для тебя — мебель?
— Я не буду так больше. Честно, — он вытер слезы кулаком.
Елена смотрела на него и видела, как в нем борются эгоизм, привитый отцом, и остатки той детской души, которую она пыталась в нем взрастить.
— Я не верю тебе, — честно сказала она. — Ты уже говорил это раньше. После того случая с разбитым планшетом. После драки в школе. Слова ничего не стоят.
— Я правда... Я сам уберу. И чертеж склею. Не уходи. Пожалуйста.
Он не сказал «мне страшно», но она видела это в его глазах. Страх остаться одному в пустой квартире, с холодильником, где заканчивается еда, с отцом, который в лучшем случае пришлет денег.
Елена обулась. Взялась за ручку чемодана. Рука на дверной ручке.
Она могла уйти сейчас. Начать новую жизнь. Без этой тяжести, без ежедневного унижения.
Но она также знала: если уйдет — он останется таким навсегда. Маленьким тираном, которого никто не научил быть человеком. И когда-нибудь какая-то другая женщина будет страдать от него. Его жена. Его дети.
— Я не останусь на прежних условиях, — сказала она, не убирая руку с ручки. — Я не вернусь к той жизни. Ты понимаешь?
Артём судорожно закивал.
— Я буду работать. Каждый день. Ты будешь убирать свою комнату сам, стирать свои вещи сам и мыть за собой посуду. Готовить будем по очереди. Мы будем разговаривать уважительно — оба. Если я услышу хоть одно хамское слово, я уйду и не вернусь. И никакие слезы тебя не спасут. Ты понял?
— Понял. Я согласен.
— И еще, — Елена повернулась к нему лицом. — Сейчас ты позвонишь отцу. При мне. И скажешь ему, что не хочешь переезжать к нему, что хочешь остаться со мной. И чтобы он перестал настраивать тебя против меня. Потому что если ты выбираешь жить здесь, ты выбираешь меня уважать. Это условие.
Артём замялся. Предать отца, своего кумира, который обещал когда-нибудь забрать его в большой дом, было страшно. Но перспектива остаться одному, с реальной угрозой приюта, была страшнее.
Он достал телефон дрожащими пальцами. Нашел контакт «Папа». Посмотрел на Елену. Она стояла у двери, одетая, с чемоданом. Она не шутила.
Пошли гудки.
— Алло, пап? — голос Артёма был сиплым. — Да, это я... Слушай, не надо меня забирать. Я хочу остаться тут. С Леной... Нет, серьезно. Мне тут нормально. И не говори мне больше про неё плохо. Она... она хорошая.
Он сбросил вызов раньше, чем отец успел ответить, и посмотрел на мачеху, ожидая одобрения.
Елена медленно убрала руку с дверной ручки.
— Чемодан пока останется здесь, — сказала она. — В прихожей. Как напоминание. Для нас обоих.
Она не стала его обнимать. Не стала утешать. Она просто сняла туфли, прошла на кухню и села за стол, внезапно почувствовав страшную усталость.
— Разбери посудомоечную машину, — сказала она тихо. — И собери свои чертежи с пола. Аккуратно.
Артём кивнул и пошел выполнять. Он работал старательно, громко, чтобы она слышала — он работает, он выполняет.
Елена сидела на кухне, держа в руках чашку с остывшим кофе. Ей предстояло много работы — новый проект кофейни, восстановление собственной самооценки и долгий, трудный путь воспитания подростка, который только сегодня впервые увидел в ней человека, а не функцию.
Она не знала, получится ли. Возможно, через месяц он снова сорвется, и ей все-таки придется уйти. Чемодан в прихожей будет напоминанием для них обоих: она может уйти. Она имеет право.
Из комнаты донесся звук — Артём поднимал с пола листы ватмана. Осторожно, чтобы не порвать еще больше.
Елена поставила чашку в раковину и посмотрела в окно. На улице зажигались фонари.
Сегодня вечером, впервые за долгое время, она чувствовала себя не слугой, а человеком. Человеком, у которого есть выбор. И это было самым важным.
Спасибо за внимание❤️
Рекомендую почитать: