Нина Сергеевна остановилась у перехода, переминаясь с ноги на ногу. Сумка врезалась в плечо, пакеты оттягивали руки, а мокрый снег забирался в щели между шарфом и воротником, стекая холодными струйками за пазуху. Светофор мигал красным, и она стояла, глядя на витрину магазина напротив — там, за стеклом, крутилась механическая ёлка, осыпанная золотым дождём. Где-то внутри неё шевельнулось забытое детское чувство: вот сейчас загорится зелёный, она перейдёт дорогу, поднимется на двенадцатый этаж — и начнётся праздник.
«Икорка хорошая взяла, — думала она, поглядывая на пакет. — Не белковая какая-нибудь, а настоящая. И вырезка — загляденье. Матвеюшка любит мясо по-французски, только чтобы лука поменьше».
Предновогодняя суета в городе всегда вызывала у неё двоякое чувство. С одной стороны — радостное предвкушение чуда, знакомое с детства: запах мандаринов, хвои, звон бокалов. С другой — лёгкая, щемящая грусть одиночества, которая с годами становилась всё отчётливее. После того как пять лет назад не стало мужа, Нина Сергеевна старалась не зацикливаться на тишине в собственной квартире. Она жила ради сына.
Матвей был её гордостью. Вырос, выучился, получил хорошую должность в банке, взял ипотеку в новостройке. Женился год назад на Ирине — девушке видной, современной, с характером. Нина Сергеевна в их семью не лезла, советов не давала, помня, как сама в молодости страдала от свекрови. Она выбрала тактику «помощи по запросу»: попросят — сделает, не попросят — отойдёт в сторону.
В этот раз запрос поступил ещё неделю назад. Матвей позвонил весёлый, бодрый:
— Мам, привет! Слушай, мы тут с Ирой подумали… Новый год же скоро. Ты у нас мастер по готовке, а Ирка на работе зашивается, да и не умеет она так, как ты. Может, приедешь тридцать первого с утра? Поможешь стол организовать?
У Нины Сергеевны тогда сердце радостно екнуло. Позвали! Не забыли. Значит, встретят этот год вместе, по-семейному. Она, конечно, тут же согласилась. И даже вызвалась сама купить продукты, зная, что молодые вечно экономят на качестве, а в праздник хочется лучшего.
Подъезд встретил её приятным теплом и тихим гудением вентиляции. Лифт бесшумно вознёс на двенадцатый этаж. Дверь открыл сам Матвей, в домашних спортивных штанах и футболке.
— О, мам, привет! Ну ты даёшь, нагрузилась как верблюд! — он перехватил у неё пакеты. — А на такси чего не поехала?
— Да тут близко совсем, сынок. А такси сейчас цены ломит, праздник же, — улыбнулась Нина Сергеевна, отряхивая шапку от снега. — Ира дома?
— Дома, в душе она. Проходи, раздевайся.
Квартира сына всегда казалась ей немного похожей на картинку из журнала: всё серое, белое, глянцевое. Ни тебе коврика уютного, ни цветов на подоконниках. «Стиль хай-тек», — как-то пояснила Ирина, брезгливо поглядывая на вязаную салфетку, которую Нина Сергеевна пыталась подарить им на новоселье.
Из ванной вышла невестка, закутанная в махровый халат, с тюрбаном из полотенца на голове.
— Здравствуйте, Нина Сергеевна, — бросила она, проходя мимо в комнату. — Я сейчас причёску укладывать буду, так что кухня в вашем распоряжении. Там ножи Матвей наточил.
— Здравствуй, Ирочка. Хорошо, я разберусь.
Нина Сергеевна привычно надела свой фартук, который прихватила из дома, вымыла руки и принялась за дело. Работа спорилась. Она любила готовить, особенно когда знала, для кого старается. Стук ножа по доске успокаивал. Первым делом поставила вариться овощи на оливье — без него какой Новый год? Потом занялась мясом. Отбивала аккуратно, чтобы брызги не летели на стерильно-белый фартук кухни.
Часа через три, когда ароматы запекаемого мяса и специй уже начали заполнять квартиру, на кухню заглянул Матвей. Он крутился рядом, таскал нарезанную колбасу, словно маленький, и выглядел каким-то чересчур суетливым.
— Вкусно пахнет, мам. Как в детстве.
— Терпи, казак, атаманом будешь, — ласково ответила она. — Скоро уже селёдочку под шубой соберу, твою любимую. Я там в пакете ещё холодец принесла, вчера варила, он уже застыл. Только разложить красиво надо.
Матвей кивнул, но глаза прятал. Он взял яблоко, надкусил и поспешно вышел в комнату, где Ирина, уже при параде, в красивом блестящем платье, что-то искала в шкафу.
Нина Сергеевна продолжила нарезать огурцы, напевая себе под нос песенку из «Иронии судьбы». Ей было хорошо. Она представляла, как через пару часов они сядут за этот красивый большой стол, зажгут свечи. Она, конечно, достала своё нарядное платье — оно висело в прихожей в чехле. Туфли тоже взяла сменные. Подарок для молодых лежал в сумке: конверт с деньгами (знала, что они копят на машину) и набор хороших полотенец, мягких, турецких.
Вдруг она поняла, что забыла спросить у Ирины, где лежат большие блюда для горячего. В шкафах она рыться не хотела, чтобы не нарушать порядок невестки. Вытерла руки полотенцем и направилась в комнату.
Дверь была приоткрыта. Голоса доносились отчётливо, хотя говорили они негромко.
— …Матвей, ну сколько можно? Времени уже четыре часа! — голос Ирины звучал раздражённо. — Ребята обещали к семи подтянуться. А у тебя мать до сих пор на кухне возится.
— Ир, ну она помогает. Ты же сама не хотела готовить, — оправдывался сын.
— Я не хотела готовить, а не сидеть весь вечер со свекровью! Мы договаривались, что это будет молодёжная вечеринка. Коктейли, танцы, настолки. Куда мы её посадим? Между Денисом и Светкой? О чём она с ними говорить будет? О рассаде и давлении?
Нина Сергеевна замерла. Рука, занесённая, чтобы постучать в дверь, опустилась. Ноги словно примёрзли к дорогому ламинату.
— Тише ты, услышит, — шикнул Матвей.
— Пусть слышит! Ты обещал решить вопрос. Я хочу встретить Новый год с друзьями, расслабиться, а не играть роль примерной невестки. Ты мужик или нет? Иди и скажи ей.
Повисла пауза. Нина Сергеевна перестала дышать. Ей казалось, что сейчас сердце разорвёт грудную клетку и выпрыгнет наружу.
— Не кипятись, зай, — голос сына стал заискивающим, мягким. — Мама накроет нам новогодний стол и уйдёт, я всё придумал. Я ей такси вызову «Комфорт плюс», скажу, что мы решили с друзьями чисто своей компанией. Она поймёт. Она у меня понимающая. Сейчас, только горячее доделает, и я ей скажу.
Мир качнулся. Слова, произнесённые родным голосом, ударили больнее пощёчины. «Я всё придумал... Она поймёт...».
Нина Сергеевна медленно, стараясь не скрипеть половицами, отступила назад на кухню. Она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Слёзы подступили к горлу горячим комом, но плакать было нельзя. Не сейчас. Если она заплачет, то всё разрушится. Её увидят слабой, жалкой, униженной.
«Понимающая... Значит, так ты обо мне думаешь, сынок. Удобная мама. Функция. Пришла, нарезала, сварила и исчезла, чтобы не портить вид».
Первым порывом было бросить всё: недорезанный салат, мясо в духовке, грязную посуду — схватить пальто и убежать. Просто исчезнуть, как они и хотят.
Но потом что-то внутри неё переломилось. Она посмотрела на свои руки — в муке, с прилипшими крошками теста под ногтями. Вот и вся моя роль, подумала она. Руки. Удобные, безотказные руки.
Нет. Она не сбежит, как провинившийся ребёнок. Она доделает свою работу. И уйдёт так, чтобы им стало стыдно. Хотя бы на секунду.
Нина Сергеевна выпрямилась, глубоко вдохнула, умыла лицо ледяной водой из-под крана и вернулась к столу. Движения её стали чёткими, быстрыми, почти механическими. Она достала из духовки мясо — оно получилось идеальным, с золотистой корочкой. Красиво разложила его на блюдо, украсила зеленью, как учила когда-то бабушка. Нарезала лимон тонкими ломтиками. Расставила тарелки, разложила приборы, свернула салфетки веерами.
Стол ломился от еды. Всё выглядело так, как в лучших ресторанах, только с домашним теплом.
Когда на кухню снова зашёл Матвей, она уже снимала фартук. Сын выглядел напряжённым, явно подбирал слова.
— Мам, тут такое дело... — начал он, не глядя ей в глаза, а рассматривая узор на скатерти. — Ребята звонили, они пораньше приедут. И там народу получается много, мы даже не ожидали. Тесновато будет...
— Не трудись, сынок, — перебила его Нина Сергеевна спокойным, ровным голосом.
Матвей осёкся и поднял на неё удивлённый взгляд.
— Что?
— Я говорю, не выдумывай оправдания. Я всё слышала.
Лицо Матвея пошло красными пятнами. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог издать ни звука.
— Не надо ничего говорить, — продолжила она, аккуратно складывая фартук и убирая его в сумку. — Стол накрыт. Мясо в духовке, я его выключила, оно дойдёт, будет тёплым. Салаты в холодильнике, чтобы не заветрились. Холодец на балконе.
Она вышла в прихожую. Матвей поплёлся за ней, как побитая собака. Из комнаты выглянула Ирина, но, увидев лицо свекрови, тут же скрылась обратно.
Нина Сергеевна надела пальто, повязала шарф. Достала из сумки конверт и набор полотенец.
— Это вам подарок. Купите себе что-нибудь нужное. Или на машину отложите.
— Мам, ну зачем ты так... Мы же не хотели тебя обидеть, просто формат такой... — наконец выдавил из себя Матвей. — Останься, посидишь немного, а потом...
— Нет, Матвей. «Формат» я поняла.
Она взялась за ручку двери, но обернулась.
— Знаешь, сынок, я ведь не за еду к вам шла. И не за столом посидеть. Я шла к семье. Но семьи я здесь не вижу. Вижу красивую квартиру, вкусную еду и двух эгоистов. С Новым годом тебя.
Дверь захлопнулась.
Оказавшись на улице, Нина Сергеевна вдохнула морозный воздух. Слёзы, которые она сдерживала целый час, наконец хлынули. Она отошла за угол дома, чтобы никто не видел, как плачет пожилая женщина с праздничным пакетом в руках, в котором лежало её нарядное платье, так и не надетое.
Она достала телефон. Вызвать такси? Цены и правда были космическими — тройной тариф. Ехать домой, в пустую квартиру, где в холодильнике только пакет кефира и кусок сыра? От этой мысли стало так тоскливо, что хоть волком вой.
Мимо проходили люди с пакетами, с ёлками, смеялись. Где-то вдалеке уже бахали первые салюты.
Нина Сергеевна вытерла слёзы. Постояла ещё минуту, глядя на тёмное небо. Потом решительно пролистала контакты и нашла имя: «Тамара Ивановна». Это была её бывшая коллега, с которой они не виделись уже года два, только созванивались по праздникам.
Она набрала номер. Долгие гудки. Потом знакомый голос:
— Алло? Нина?
— Тамарочка, привет, — Нина постаралась, чтобы голос звучал ровно. — С наступающим тебя. Как дела? Что делаешь?
— Да сидим тут с Витькой, как два пенёчка, — в голосе Тамары послышалась усмешка. — У него спину прихватило, на дачу не поехали. Продуктов — на роту солдат, но ничего не готово. Вот думаю, до магазина дотащусь или нет за готовым салатом...
— Тамар, а если я к вам приеду? — вырвалось у Нины прежде, чем она успела подумать. — Поможешь... поможем друг другу. Я салаты сделаю, а ты... составишь компанию.
На том конце повисла пауза.
— Нинка, а что случилось? У тебя голос какой-то...
— Да ничего. Просто не хочется одной сидеть. Можно?
— Да приезжай, конечно! Буду рада! У меня коньяк хороший есть, армянский. Посидим, молодость вспомним.
— Жду, Тамара. Еду.
До дома Тамары было три остановки на автобусе. Нина Сергеевна даже не стала вызывать такси, проехалась в полупустом салоне, глядя на город. Обида, ещё недавно душившая её, начала отступать, уступая место какому-то странному, почти злорадному чувству освобождения.
У Тамары было шумно и весело. Муж её, Виктор Петрович, лежал на диване с грелкой на пояснице и командовал парадом. Пришли ещё соседи — молодая пара с ребёнком и старенький дедушка с гармонью. Квартира Тамары была совсем не похожа на квартиру Матвея: старая мебель, ковры на стенах, полки с книгами, но здесь было так тепло и живо, что хотелось остаться навсегда.
Нина Сергеевна быстро включилась в процесс. Они с Тамарой на скорую руку накрыли стол — не такой изысканный, как у Ирины, но зато душевный. Картошка с укропом, солёные огурцы домашние, колбаска, шпроты.
— Ну, за уходящий! — провозгласил Виктор Петрович, приподнимаясь на локте с рюмкой. — Пусть всё плохое в нём и останется!
Они пили, ели, смеялись до коликов, вспоминая работу в проектном институте. Дед-сосед растянул меха гармони, и они пели «Ой, мороз, мороз», да так, что стёкла дрожали. Нина Сергеевна пела громче всех, чувствуя, как оттаивает душа.
Около одиннадцати часов её телефон завибрировал. Звонил Матвей.
Нина Сергеевна посмотрела на экран, помедлила секунду и отключила звук. Потом положила телефон экраном вниз на подоконник.
— Кто там? — спросила Тамара, накладывая ей ещё картошки.
— Да так... Никто, — улыбнулась Нина Сергеевна. — Неважно.
В квартире с белыми стенами праздник не задался с самого начала.
Друзья Ирины приехали шумной толпой, принесли с собой запах холода и дорогих сигарет. Они восхитились столом:
— Ого, Ирка, ну ты даёшь! Сама готовила? Вот это уровень! — кричал Денис, накладывая себе гору оливье.
Ирина криво улыбалась и кивала, не решаясь признаться, чьих это рук дело. Матвей сидел мрачный, пил виски стакан за стаканом и почти не участвовал в разговоре. Слова матери «семьи я здесь не вижу» звучали у него в ушах навязчивым рефреном.
Когда до боя курантов осталось полчаса, кто-то опрокинул бокал с красным вином на белоснежную скатерть. Пятно расползлось, как кровавая рана. Ирина ахнула и побежала за салфетками.
— Да ладно тебе, Ир, это на счастье! — ржали гости.
Матвей смотрел на пятно и вдруг вспомнил, как в детстве он разбил любимую мамину вазу перед Новым годом. Он тогда ревел от страха, а мама только обняла его и сказала: «Посуда бьётся, а ты у меня целый, это главное».
Он встал, подошёл к пятну. Схватил салфетку и принялся тереть. Ирина смотрела на него с недоумением.
— Матвей, брось, всё равно не отмоется...
Но он тёр и тёр, пока салфетка не пропиталась насквозь, а пятно только размазалось шире. Бесполезно.
Он вышел на балкон покурить. Набрал мамин номер. Гудки шли длинные, тягучие. Никто не брал трубку. Он набрал ещё раз. И ещё. Тишина.
— Матвей, иди сюда! Президент выступает! — позвала Ирина.
Он вернулся в комнату. Все стояли с бокалами, кричали, чокались. Ирина повисла у него на шее:
— С Новым годом, любимый! Пусть всё будет так, как мы хотим!
Матвей механически чокнулся, выпил шампанское, которое показалось ему кислым и тёплым. Он посмотрел на идеальное мясо по-французски, к которому почти никто не притронулся, потому что все налегали на лёгкие закуски и алкоголь. Мама старалась, выбирала, готовила. А её выставили за дверь, как прислугу.
— Слушай, Ир, — сказал он вдруг, когда куранты отгремели и начался гимн. — Я к маме поеду.
Ирина замерла с вилкой в руке. Музыка играла громко, но его слова она услышала.
— Ты с ума сошёл? Куда ты поедешь в час ночи? Ты пьяный!
— Я такси вызову. «Комфорт плюс».
— Матвей, не порти праздник! Ты что, маменькин сынок? Обиделась она, подумаешь! Завтра позвонишь, извинишься.
— Нет, Ира. Не завтра.
Он пошёл в прихожую, путаясь в рукавах куртки. Гости притихли, глядя на эту сцену с недоумением.
— Если ты сейчас уйдёшь, можешь не возвращаться! — крикнула Ирина ему в спину.
Матвей ничего не ответил. Он вышел в подъезд и вызвал такси до маминого адреса.
Всю дорогу он представлял, как приедет, как будет просить прощения. Скажет, что был дураком, что Ира накрутила, что он не хотел... Он знал, что мама простит. Она всегда прощала.
У её дома он увидел, что окна тёмные. Странно. Обычно она смотрит «Голубой огонёк» до утра. Сердце сжалось от страха. Может, с ней что-то случилось? Давление? Сердце?
Он взбежал на третий этаж, трясущимися руками открыл дверь своим ключом.
— Мам? Мама!
Тишина. В квартире пахло лекарствами и старыми книгами. Пусто. Кровать заправлена. На кухонном столе — пустая чашка и крошки хлеба.
Матвея прошиб холодный пот. Где она? Куда могла пойти ночью одна?
Он снова схватился за телефон, набирая её номер. Гудки. Длинные, равнодушные гудки.
Он сел на табуретку в кухне и обхватил голову руками. В этот момент он остро, до физической боли осознал, что натворил. Он не просто обидел её. Он показал ей, что она не нужна. И она... ушла. Не просто из его квартиры, а, возможно, из его жизни. Перестала быть той удобной мамой, которая всегда ждёт у телефона.
Он сидел так минут двадцать, не в силах пошевелиться. Потом поднялся, подошёл к холодильнику. Открыл дверцу. Там стояла одинокая баночка шпрот и засохший кусочек сыра.
Матвей достал шпроты, нашёл кусок чёрствого хлеба. Сел за пустой кухонный стол в темноте. За окном гремели салюты, вся страна праздновала, а он сидел один в маминой квартире, жевал бутерброд со шпротами и думал о том, что, возможно, потерял нечто важное. Нечто, что нельзя купить ни за какие деньги и что невозможно вернуть простым извинением.
Впервые в жизни он понял, что мама — это не приложение к его жизни. Это отдельный человек. И этот человек сегодня выбрал себя.
А ему теперь предстояло долго, очень долго доказывать, что он достоин того, чтобы она снова выбрала его.
Утром он попробовал дозвониться до Тамары Ивановны — номер нашёл в старых маминых записях. Та ответила не сразу, голос был сонный и настороженный.
— Алло?
— Здравствуйте, это Матвей, сын Нины Сергеевны. Мама у вас?
Пауза. Потом голос стал холодным, почти ледяным:
— У меня. Она отдыхает. Не звони сюда больше.
Короткие гудки.
Матвей опустил телефон. Значит, жива. Значит, у друзей. Значит, выбрала не его.
Он посмотрел в окно — там начиналось первое утро нового года. Снег шёл крупными хлопьями, укрывая город чистым, белым покрывалом.
Как будто давая шанс начать всё заново.
Если, конечно, он сумеет это сделать.
Спасибо за внимание
Рекомендую почитать: