Старый дом стоял на краю деревни, словно забытый всеми. Ржавые петли скрипели на ветру, а крыша местами провалилась внутрь. Внутри, на продавленном диване, сидела Евдокия Семёновна и смотрела в окно на пустую улицу. Её пальцы машинально перебирали чётки — привычка, оставшаяся ещё с тех времён, когда она жила в городской квартире с мужем. Теперь муж в земле, а она здесь. В этой дыре, куда даже автобус раз в неделю заезжает.
Телефон на столе завибрировал. Евдокия взяла его дрожащими руками — артрит замучил совсем. На экране высветилось имя: Тимофей. Сын.
— Мам, привет, — голос был бодрым, деловым. — Как дела?
— Нормально, — соврала она. — Ты когда приедешь?
— Слушай, сейчас никак. Проект запускаем, понимаешь? Контракт на пятнадцать миллионов. Не могу бросить всё.
Евдокия молчала. Слушала, как сын рассказывает про деньги, про бизнес, про новую машину, которую купил себе на прошлой неделе. Мерседес, кажется. Или БМВ. Какая разница.
— Ладно, мам, целую. Переведу тебе денег на карту, — бросил он и отключился.
Она положила телефон обратно. Посмотрела на трещину в потолке — с каждым днём она становилась всё больше. Скоро совсем провалится. А Тимофей переведёт денег. Много денег. Только что с ними делать здесь, где даже магазина нормального нет?
Валентина Петровна появилась на пороге без предупреждения. Тётка была из тех людей, которые всегда знали всё про всех. Она ворвалась в дом, даже не постучав, с пакетами в руках.
— Дуся! Я тебе хлеба привезла и колбасы. Из города везла.
— Спасибо, Валя, — Евдокия попыталась улыбнуться.
Валентина поставила пакеты на стол и огляделась. Её лицо стало жёстким.
— Это что такое? Труба-то совсем проржавела! Здесь жить нельзя!
— Тимофей обещал... починить всё.
— Обещал! — Валентина хлопнула ладонью по столу. — Полгода обещает! Да он на тебя плюнул, Дуся! Отца ещё не похоронили, а он уже тебя сюда вывез, чтоб глаза не мозолила!
— Не говори так...
— А что мне говорить?! — тётка повысила голос. — Ты же видишь! Он тебя как мусор выкинул! В квартире твоей теперь кто живёт, знаешь? Его любовница! Девка на двадцать лет младше! Она уже фотки выкладывает — в твоей спальне селфи делает!
Евдокия почувствовала, как внутри что-то сжалось. Квартира. Их с Семёном квартира. Та самая, где они прожили тридцать лет. Где родился Тимофей. Где...
— Врёшь, — прошептала она.
— Не вру! Вот, смотри! — Валентина достала телефон и ткнула экраном в лицо Евдокии.
На фотографии светловолосая девица лет двадцати пяти позировала в их — в её! — гостиной. На стене висела та самая картина, которую Семён купил на их годовщину. А на диване... на диване валялись чужие вещи.
— Да как он мог оставить свою мать в этой заброшенной деревне? Расплата будет, пусть ждёт! — закричала тётка, глядя в потолок, словно обращаясь к самому Тимофею.
Евдокия закрыла глаза. Голова закружилась. Всё это время она верила. Верила, что Тимофей просто занят. Что он приедет. Что он заберёт её обратно. А он... он поселил там другую женщину.
— Дуся, ты меня слышишь? — Валентина наклонилась к ней. — Тебе плохо?
— Нет, — Евдокия открыла глаза. — Мне хорошо. Очень хорошо.
Что-то изменилось в её взгляде. Валентина это заметила и слегка отстранилась.
— Дуся...
— Знаешь, Валя, — Евдокия медленно поднялась с дивана, — у меня есть одна вещь. Семён оставил. Он мне про неё рассказывал перед смертью. Сказал: если что, используй.
— Какая вещь? — тётка насторожилась.
Евдокия прошла в маленькую комнату за кухней. Валентина пошла за ней. Старуха встала на колени и достала из-под кровати потёртый кожаный портфель. Открыла его.
Внутри лежали документы. Много документов.
— Семён работал в прокуратуре, — тихо сказала Евдокия. — Много лет работал. И он знал про Тимофея вещи... про его бизнес. Про то, откуда деньги берутся. Про аферы. Про поддельные контракты.
Валентина присела рядом. Взяла один из документов. Пробежала глазами.
— Господи... это же...
— Это то, что отправит Тимофея в тюрьму лет на десять, — Евдокия усмехнулась. — Семён собирал всё это год. Хотел поговорить с сыном, остановить его. Но не успел. Сердце не выдержало.
— И что ты собираешься делать?
Евдокия посмотрела на тётку. В её глазах больше не было той покорной грусти. Теперь там горел огонь.
— Сначала я позвоню Тимофею. Скажу, что знаю всё. Что у меня есть документы. И что если он не заберёт меня обратно в квартиру и не выкинет эту девку на улицу... я передам всё в следственный комитет.
— Он не поверит.
— Поверит. Я пришлю ему фото страниц. Он знает отцовский почерк.
Валентина задумалась. Потом кивнула.
— Я с тобой.
— Не надо, Валя. Это моё дело.
— Дуся, — тётка положила руку ей на плечо, — я знаю, каков твой сын. Он не просто бизнесмен. Он жесткий человек. Очень жесткий. Если ты начнёшь давить на него... он может пойти на всё. Даже на...
— На что? — Евдокия посмотрела на неё в упор. — Ты хочешь сказать, что он способен сделать что-то со мной?
Валентина промолчала. И этого было достаточно.
Евдокия собрала документы обратно в портфель. Закрыла его.
— Тогда я сделаю копии. И оставлю их у тебя. Если со мной что-то случится — ты знаешь, что делать.
— Дуся...
— Хватит. Я устала быть жертвой. Семён всю жизнь защищал Тимофея. Покрывал его. Решал проблемы. А Тимофей вырос в то, во что вырос. Может, пора ему ответить за всё.
Вечером Евдокия набрала номер сына. Он ответил не сразу — на фоне слышалась музыка, смех, голоса.
— Мам, я занят.
— Тимофей, нам нужно поговорить.
— Потом.
— Сейчас. У меня есть документы. Твоего отца документы. Про твой бизнес.
Пауза. Музыка стихла — видимо, он вышел в другую комнату.
— Что ты сказала?
— Ты слышал. Контракт с «Энергопромом». Откаты Рогожину. Поддельные сертификаты на стройматериалы. Всё здесь. У меня.
Тишина. Долгая. Потом голос Тимофея — холодный, как лёд:
— Откуда?
— Отец собирал. Хотел поговорить с тобой. Но ты знаешь, что случилось.
— Мама, ты понимаешь, что делаешь?
— Понимаю. Я хочу вернуться в свою квартиру. Хочу, чтобы ты выставил оттуда свою подружку. И чтобы ты починил этот дом — для тех, кто сюда приедет.
— Или?
— Или завтра утром курьер доставит всё это в следственный комитет.
Он молчал. Евдокия слышала его дыхание — частое, сбивчивое.
— Хорошо, — наконец произнёс он. — Хорошо, мама. Я приеду. Завтра. Поговорим.
Она положила трубку. Руки дрожали. Но внутри была злость. Впервые за долгие месяцы она чувствовала, что жива. Что она не тень, не привидение в этом доме.
Валентина сидела рядом, сжав её ладонь.
— Он приедет, — прошептала Евдокия.
— Боюсь я, Дуся. Боюсь.
— Я тоже.
Они сидели в темноте, освещённые только лампой на столе. За окном выла вьюга, наметая сугробы к крыльцу. А где-то далеко, в городе, Тимофей собирал чемодан и думал о том, как решить проблему.
Которая раньше была его матерью.
Тимофей приехал на рассвете. Евдокия не спала всю ночь — сидела у окна, держа портфель на коленях. Услышала, как на заснеженную улицу въехал чёрный внедорожник. Дорогой. Блестящий. Неуместный в этой нищете.
Он вышел из машины — высокий, в тёмном пальто, волосы зачёсаны назад. Красивый мужчина. Её сын. Она родила его, выкормила, выучила. А он смотрел на дом так, будто видел помойку.
Дверь открылась без стука. Тимофей вошёл, отряхивая снег с плеч.
— Привет, мам.
— Здравствуй.
Он огляделся. Скривился.
— Как ты тут живёшь...
— Ты же сам меня сюда привёз.
— Я думал, тебе понравится. Свежий воздух, тишина. Город — это стресс.
Евдокия усмехнулась. Положила портфель на стол между ними.
— Вот. Забирай. Смотри.
Тимофей подошёл. Открыл портфель. Достал несколько листов. Читал молча, и с каждой секундой его лицо становилось всё бледнее.
— Где ты это взяла?
— Говорила же. Отец оставил.
— Он... он что, шпионил за мной?
— Он пытался тебя спасти, — Евдокия встала. — Семён знал, чем всё закончится. Он хотел поговорить, остановить. Но ты даже с ним не разговаривал нормально. Всё по телефону, на бегу.
Тимофей бросил документы обратно. Посмотрел на мать — и в его глазах она увидела что-то страшное. Холодный расчёт.
— Мама, давай по-хорошему. Скажи, есть ли ещё копии?
— А тебе какая разница?
— Мне важно знать.
Евдокия молчала. Тимофей подошёл ближе. Слишком близко.
— Мама, я серьёзно спрашиваю. Копии есть?
— Есть.
Он выдохнул. Отошёл к окну. Постоял, глядя на пустую улицу.
— Ты понимаешь, что творишь? — произнёс он тихо. — Эти документы уничтожат не только меня. Там замешаны люди... серьёзные люди. Если это всплывёт, они не простят. Никому.
— Тогда выполни мои условия.
— Квартиру верну, — кивнул он. — Девку выгоню. Дом починю. Всё сделаю. Только отдай мне копии. Все.
— Сначала дела. Потом копии.
Тимофей повернулся. Посмотрел на неё долгим взглядом.
— Ты изменилась, мама.
— Нет. Это ты изменился.
Он усмехнулся. Достал телефон. Набрал номер.
— Приезжай, — сказал он коротко и отключился.
— Кого ты вызвал? — Евдокия почувствовала тревогу.
— Человека, который поможет решить вопрос.
Через двадцать минут к дому подъехала ещё одна машина. Из неё вышел мужчина лет сорока — широкоплечий, с лицом боксёра. Он зашёл внутрь, кивнул Тимофею.
— Это моя мать, — сказал Тимофей. — Максим, объясни ей ситуацию.
Максим посмотрел на Евдокию. Голос у него был глухой, спокойный.
— Уважаемая, вы влезли в очень большую игру. Документы, которые у вас есть, стоят жизней. Многих жизней. Отдайте их, и все будут здоровы.
— Это угроза?
— Это факт.
Евдокия посмотрела на сына. Тот стоял, скрестив руки на груди, и молчал.
— Тимоша, — прошептала она, — ты правда готов пойти на это?
— Мама, у меня нет выбора.
— Выбор есть всегда.
— Не в этом случае.
Тогда Евдокия сделала то, чего не ожидал никто. Она рассмеялась. Громко, почти истерично.
— Думаете, я дура? Копии уже в городе. У нотариуса. Если со мной что-то случится, он передаст всё куда надо. Автоматически.
Максим переглянулся с Тимофеем.
— У какого нотариуса?
— А вот это я не скажу.
Тимофей шагнул вперёд. Его лицо исказилось.
— Мама, хватит! Я не играю! Назови имя, или...
— Или что? Ударишь меня? Здесь, в этом доме? — Евдокия встала перед ним, не отступая. — Давай. Бей. Но тогда документы точно всплывут.
Повисла тишина. Максим достал сигареты, закурил прямо в доме. Тимофей стоял, сжав кулаки.
— Значит, тупик, — произнёс Максим. — Чем вы хотите закончить этот разговор?
Евдокия села обратно. Руки дрожали, но голос был твёрдым.
— Я хочу справедливости. Тимофей выполняет условия. Я возвращаюсь в квартиру. Документы остаются у нотариуса — как страховка. Если Тимофей попытается снова меня куда-то отправить, или со мной что-то случится — всё всплывает.
— И мы должны всю жизнь жить под этим дамокловым мечом? — Тимофей усмехнулся.
— Должны. Это плата за то, что ты сделал.
Максим затушил сигарету о подоконник. Посмотрел на Тимофея.
— Согласишься?
Тимофей молчал. Потом медленно кивнул.
— Ладно. Только одно условие. Раз в месяц ты звонишь мне. Говоришь, что всё в порядке. Если хоть один звонок пропустишь...
— Договорились.
Максим вышел первым. Тимофей задержался. Подошёл к матери.
— Знаешь, я всё-таки любил тебя когда-то, — сказал он тихо. — Но бизнес — это другое. Там нет места чувствам.
— Тогда ты уже мёртв внутри, — ответила Евдокия.
Он вышел, не прощаясь. Через минуту машины уехали, оставив только следы на снегу.
Валентина прибежала через час. Евдокия сидела всё так же — у окна, с портфелем на коленях.
— Дуся! Что случилось? Я видела машины!
— Он согласился, Валя. Я возвращаюсь домой.
Тётка обняла её. Евдокия наконец заплакала — тихо, беззвучно. От облегчения. От страха. От того, что она выиграла битву, но потеряла сына окончательно.
Через неделю Евдокия действительно вернулась в свою квартиру. Девица съехала за два дня. Тимофей перевёл деньги на ремонт деревенского дома.
Но что-то изменилось навсегда. Евдокия теперь спала с телефоном под подушкой. Каждый шорох заставлял вздрагивать. Она знала: сын не простит. Рано или поздно он найдёт способ избавиться от неё и от этих проклятых документов.
А пока она жила. День за днём. Со страховкой в виде компромата и с пустотой в душе.
Потому что победа над собственным ребёнком — это не победа.
Это проклятие.
Прошло три месяца
Евдокия звонила Тимофею каждое первое число — как договорились. Разговоры были короткими, натянутыми.
— Всё в порядке, — говорила она.
— Хорошо, — отвечал он и отключался.
Квартира больше не казалась родной. Евдокия ходила по комнатам, как призрак по чужому дому. Везде чувствовалось присутствие той девицы — духи, следы помады на чашке, которую Евдокия так и не смогла выбросить.
Валентина приезжала часто. Они сидели на кухне, пили чай, молчали. О чём говорить, когда всё уже сказано?
А потом случилось то, чего Евдокия не ожидала.
Тимофей пришёл сам. Без предупреждения. В субботу вечером. Евдокия открыла дверь и увидела его на пороге — такого же высокого, красивого. Но другого. В его глазах больше не было того холодного расчёта.
— Мам, можно войти?
Она молча отступила. Тимофей прошёл на кухню. Сел за стол. Долго молчал, потом заговорил:
— Бизнес рухнул.
— Что?
— Партнёры вышли из проекта. Контракты аннулировали. Банк заморозил счета. Всё, что я строил десять лет... растворилось за два месяца.
Евдокия села напротив.
— Почему?
— Потому что я начал допускать ошибки. После нашего разговора не мог сосредоточиться. Постоянно думал о тебе, об отце, о том доме в деревне. Пропустил важную встречу. Подписал документы, не глядя. И всё посыпалось.
Он поднял на неё взгляд.
— А потом позавчера позвонил Максим. Сказал, что увольняется. Что не хочет больше работать на таких людей. Сказал, что у него дочь родилась и он хочет быть нормальным отцом.
Евдокия молчала.
— Я всю ночь не спал, — продолжил Тимофей. — Думал. Понимаешь, первая мысль была — найти тебя, забрать документы, начать всё заново. Но потом я представил себя через двадцать лет. Старым, одиноким. Без семьи, без близких. С деньгами, но совершенно пустым внутри.
Он провёл рукой по лицу.
— Мам, я устал. Устал быть тем, кем стал. Я не хочу строить империю на чужих костях. Не хочу каждый день просыпаться с мыслью, кого надо уничтожить сегодня.
Евдокия протянула руку через стол. Коснулась его ладони.
— Тимоша...
— Я продам всё, что осталось. Расплачусь с долгами. И начну с чистого листа. Может, открою что-то небольшое. Честное. Или вообще уйду работать по найму. Без всей этой грязи.
— А документы?
Тимофей усмехнулся.
— Оставь их у нотариуса. Пусть будут страховкой. Страховкой от того, что я снова стану тем человеком, которым был три месяца назад.
Они сидели в тишине. За окном зажигались огни вечернего города.
— Прости меня, — тихо сказал Тимофей. — За деревню. За то, что выбросил тебя из жизни. За отца, которого я не слушал. За всё.
Евдокия заплакала. Тихо, беззвучно. Тимофей встал, подошёл к ней, обнял. Она вцепилась в его рубашку, как тогда, много лет назад, когда он был маленьким и боялся темноты.
— Я думала, потеряла тебя навсегда, — прошептала она.
— Чуть не потерял себя сам.
Прошло полгода
Тимофей действительно распродал бизнес. Расплатился с кредиторами. Остались крохи — хватило купить небольшую квартиру и открыть кофейню в центре города.
Евдокия помогала ему по выходным. Вытирала столики, разговаривала с посетителями. Первые месяцы были тяжёлыми — Тимофей не привык работать руками, уставал, срывался. Но постепенно втянулся.
Однажды вечером, закрывая кофейню, он сказал:
— Знаешь, мам, впервые за много лет я засыпаю спокойно. Не думаю, кто меня подставит завтра. Не боюсь, что всё отнимут. Просто сплю.
— Это хорошо.
— Да. Это очень хорошо.
Валентина приезжала часто. Смотрела на Тимофея с недоверием — слишком резкой была перемена. Но со временем и она оттаяла. Однажды даже сказала:
— Может, ты и не совсем пропащий.
Тимофей рассмеялся.
— Спасибо, тётя Валя. Это лучший комплимент в моей жизни.
Документы так и остались у нотариуса. Евдокия иногда думала о них — о той страховке, которая держала сына в узде. Но со временем поняла: дело не в документах. Дело в том, что человек может измениться. Если захочет. Если увидит бездну, в которую катится, и успеет остановиться.
Тимофей никогда не стал богатым снова. Его кофейня приносила скромный доход. Но он был счастлив. Познакомился с девушкой — простой учительницей, без амбиций и претензий. Они поженились весной.
На свадьбе Евдокия танцевала с сыном. Он обнял её и прошептал:
— Спасибо, что не отступилась. Что поставила меня перед выбором.
— Я просто хотела вернуть своего сына.
— Ты вернула.
Музыка играла. Гости смеялись. Валентина вытирала слёзы платочком. Всё было правильно. Наконец-то правильно.
Евдокия иногда вспоминала тот заброшенный дом в деревне. Холодные стены, проржавевшие трубы, пустоту в душе. Она вспоминала и понимала: именно там началось их спасение. Там, в той глуши, куда сын выбросил её, как ненужную вещь.
Потому что иногда человеку нужно оказаться на самом дне. Чтобы оттолкнуться. Чтобы всплыть. Чтобы понять, что важно, а что нет.
Расплата пришла не в виде наказания. Она пришла в виде урока. Жестокого, болезненного, но необходимого.
И теперь, спустя время, Евдокия могла честно сказать: они справились. Вместе. Как мать и сын. Как семья.
А документы... пускай лежат у нотариуса. Как напоминание о том, кем они были когда-то. И кем больше никогда не станут.