— Денис, соль передашь?
Я кивнул, не отрываясь от экрана. Пальцы сами стучали по клавишам. Где-то на краю сознания зарегистрировал: Катя тянется за солью сама. Значит, вопрос был не про соль. А просто — чтобы слово бросить. Чтобы разорвать эту самую… нет, забудьте про «тишину». Чтобы разорвать это. Звук телевизора из комнаты, где Сёмка досматривал мультик. Шипение масла на сковороде. И этот плотный, резиновый вакуум между нами на кухне. Он был таким густым, что в нём тонули любые слова. Даже «передай соль».
Мы разучились разговаривать лет за пять до того, как всё полетело в тартарары. Нет, формально — да. «Машину в сервис отвези». «У Сёмы завтра математика, не забудь». «Твоя мать звонила». А по-настоящему… Последний раз мы говорили по-настоящему, кажется, когда выбирали обои для детской. Спорили, горячились. Она хотела салатовый, я — голубой. Сошлись на зелёном в полоску. Вот это и был наш последний содержательный диалог. Потом пошли дети, ипотека, карьера. И — тишина. Не драматичная. Бытовуха.
Всё изменила одна царапина. Нет, не на душе. На экране её телефона. Маленькая, в виде полумесяца, прямо под камерой. Я её ненавидел. Потому что знал — появилась она в ту поездку в Питер, куда Катя съездила «на семинар для учителей». А семинар, как выяснилось из случайно всплывшей в вайбере переписки с её коллегой, отменили за месяц.
Я не спал ту ночь. Она лежала сбоку, повернувшись спиной, дыша ровно. Телефон её лежал на тумбочке. Без пароля. Она всегда его ставила, но в тот день забыла. Я смотрел на царапину-полумесяц и думал: взять? Не взять? Я чувствовал себя подлецом. Но ещё больше я чувствовал себя дураком. Дураком, который семь лет жил с женщиной, а теперь боится взять в руки её телефон.
Взял. Руки были ледяные и влажные. Я вышел на балкон, июльская ночь была душной. Открыл мессенджер. Первое же имя в списке — «Андрей. Книжный». Последнее сообщение, полученное час назад: «Спокойной ночи, звёздочка. До завтра».
Я пролистал наверх. На три месяца назад. И пошло-поехало. Это было не похоже на Катю. Мою Катю, которая в жизни говорила сдержанно. Здесь были восклицательные знаки, стихи, сердечки. Обсуждения не только Бродского (её вечная любовь), но и того, как пахнет дождь в его городе (Челябинск, оказывается). Как она скучает по его голосу. Как ей не хватает этих разговоров до трёх ночи. Планы. «Когда наконец увидимся?» — «Скоро. Я что-нибудь придумаю». Фотографии. Не откровенные, нет. Она сидит на нашей же кухне, в моём любимом тёплом свитере, и улыбается. Подпись: «Скучаю. И да, свитер твой».
Я стоял на балконе и меня тошнило. Буквально. От горя? От злости? Нет. От осознания полного, абсолютного своего идиотизма. Я, Денис, senior-разработчик, человек, который видит любую ошибку в коде за километр, семь лет не видел, что моя жена разговаривает с кем-то как влюблённая девочка. Что она называет кого-то «звёздочкой». Что она скучает.
Утром я сел за стол. Кофе был уже сварен. Она налила мне чашку.
— Всё? — спросила она, ставя передо мной сахарницу.
— Всё, — сказал я. Голос был чужой. — Кроме одного. Кто такой Андрей из Челябинска, и почему ты ему пишешь «скучаю»?
Она не уронила чашку. Не побледнела. Она просто перестала двигаться. Замерла с полотенцем в руке, будто её выключили.
— Ты лез в мой телефон?
— Забыла пароль поставить. Царапину на экране видишь? Питерская. От семинара, которого не было.
Тут её отключили окончательно. Она медленно опустилась на стул.
— Денис… это не то, что ты думаешь.
— Я думаю, у меня жена завела виртуальный роман и строила планы встречи. Я прав?
Молчание. Оно было громче любого крика.
— Мы просто общались… Мне было одиноко, — наконец выдавила она.
Слово «одиноко» ударило сильнее, чем «скучаю». Потому что это был диагноз. Нашему браку, мне.
— Одиноко. Со мной. В нашей квартире. Рядом.
— Ты никогда не слушаешь! Ты слышишь меня? Никогда! Я пытаюсь рассказать про урок, про эту дурацкую проверку, про то, что Сёмка стих выучил… А ты киваешь и смотришь сквозь меня! Ты разговариваешь с коллегами из Бангкока больше, чем со мной! С ним… с ним я могу говорить. О чём угодно. И он слышит.
В этот момент из комнаты вышел Сёмка. Штаны на лямках, волосы торчком.
— Вы ругаетесь? — спросил он шёпотом.
Мы переглянулись. И в этом взгляде было всё: конец. Не наш с Катей конец. Конец его миру. Миру, где родители не ругаются по утрам. Мы его только что убили.
— Нет, сын, — я попытался улыбнуться. Получилось уродливо. — Иди одевайся. В садик опаздываем.
---
Мы попробовали. Ну, вы знаете, как это бывает. «Давай попробуем». Из-за ребёнка. Из-за восьми лет. Из-за этой чёртовой ипотечной квартиры и дачи, которую мы так любили. Ходили к психологу, женщине с тёплым голосом и правильными вопросами.
— Денис, что вы чувствуете, когда Катя задерживается?
— Я проверяю её локацию в «Найти друзей». Потом ненавижу себя. Потом жду, что она соврёт про пробки.
— Катя, что вы чувствуете в этот момент?
— Как будто я заключённая под домашним арестом. Я выхожу из школы и думаю: «Быстрее, быстрее домой, а то Денис подумает…»
Психолог кивала. Говорила про «травму доверия», про «долгий путь». Мы кивали. Делали упражнения. «Посмотрите друг другу в глаза и скажите, что цените». Я смотрел в её глаза, такие знакомые и вдруг чужие, и думал: «Ценю то, что ты не видишь, как мне плохо. Ценю твою актёрскую игру».
Мы даже съездили на дачу. Нашу. Ту самую. Я по привычке пошёл красить забор. Краска была старой, комковатой. Я мазал, а она ложилась неровно, оставляя проплешины старого, гнилого дерева. И я понял: это про нас. Мы пытаемся замазать трещину свежей краской. А дерево под ней уже трухлявое. Оно не выдержит.
Вернувшись в город, я зашёл в ванную, чтобы помыть кисти. Запах скипидара стоял такой, что першило в горле. И вдруг меня вывернуло. Просто нагнулся над раковиной и стошнило. От усталости. От этой вечной игры. От постоянного, неотпускающего чувства, что я — охранник в своей же жизни.
Вечером я сказал без предисловий:
— Всё. Я не могу быть твоим надзирателем. И ты не можешь быть моей заключённой. Это тупик.
Она смотрела на меня, и в её глазах было не горе. Облегчение. Страшное, горькое облегчение.
— Да, — прошептала она. — Я тоже устала. Устала оправдываться за каждый выход из дома. Устала видеть этот взгляд.
— Какой взгляд?
— Тот, который говорит: «Я тебя поймал». Даже когда ты молчишь.
Развод был техническим мероприятием. Юрист, бумаги, раздел. Квартира осталась мне и Сёмке — Катя не стала претендовать, сказала, что это справедливо. Дачу продали, деньги поделили. Самое сложное было объяснить сыну.
— Мы с мамой будем жить отдельно. Ты будешь неделю у меня, неделю у мамы. Как в лагере, только дома, — выпалил я какую-то дурацкую, заготовленную фразу.
Он смотрел на меня, а потом спросил:
— Это из-за того, что вы тогда ругались утром?
— Да, Сём. Из-за этого.
— А вы теперь будете дружить?
— Постараемся.
---
Прошло полтора года. Катя уехала в Челябинск. Да, к тому самому Андрею. Они поженились, она устроилась в местную школу. Присылает Сёмке открытки с видами Урала. Сын ездит к ней на каникулы.
А мы с Сёмкой остались тут. Живём. Недавно у нас прорвало трубу под раковиной. Я возился с разводным ключом, весь мокрый, ругался. Сёмка подошёл, подал тряпку.
— Пап, а мама бы ругалась сильнее.
— Ещё бы, — хмыкнул я. — Она бы уже вызвала сантехника, а мне бы потом месяц припоминала, сколько это стоило.
Мы переглянулись и вдруг оба засмеялись. Не потому что смешно. А потому что это была правда. И в этой правде не было уже ни злости, ни боли. Была просто… память. Как запах старого дома.
Теперь отвечу на вопрос, который вы не спрашивали, но который висит в воздухе: «А можно было бы сохранить?»
Не знаю. Наверное, если бы я заметил её одиночество не тогда, когда прочёл чужие смс, а годом раньше. Если бы она не поехала в тот Питер, а пришла и сказала: «Денис, давай с тобой куда-нибудь сбежим. Без Сёмки, без телефонов». Если бы, если бы…
Но жизнь — не код. Её нельзя откатить на бэкап и переписать заново. Иногда ломается настолько, что проще собрать новую систему на других принципах. На принципах «не врать себе» и «не бояться завтрашнего дня».
А доверие… Оно не вернулось к Кате. Оно просто стало не нужно. Как костыль, когда нога уже срослась. Я научился доверять своим ощущениям. Тревожится ли живот, когда сын задерживается? Да. Но это нормальная тревога родителя, а не паранойя мужа. Я не проверяю его телефон. Потому что это его территория. Я научился проводить границы. В первую очередь — в своей голове.
Сейчас, когда Сёмка уезжает к маме, я остаюсь один в тихой квартире. И знаете что? Эта тишина теперь — моя. В ней нет вопроса «с кем ты?». В ней есть только звук кипящего чайника и моего собственного дыхания. И этого, как ни странно, пока достаточно.
А вам приходилось делать выбор, который выглядит сломом со стороны, а внутри чувствовался как единственный шанс выжить? Как отличить ситуацию, где надо «бороться за отношения», от ситуации, где эта борьба уже съедает тебя изнутри? Пишите в комментах — тема благодатная и неудобная, как правда.
Если эта история отозвалась — лайк и подписка каналу. Здесь мы не даём советов. Мы делимся опытом. Иногда горьким, как та краска со скипидаром.