Это началось не так, как в кино. Не с найденного чужого нижнего белья и не с анонимного звонка. Это началось с тоста. С авокадо, если быть точным.
Мы сидели на кухне через три дня после её возвращения из Турции. Лена рассеянно ковыряла вилкой в тарелке.
— Что-то не так? — спросил я.
— Да нет, всё отлично. Просто вспомнила, как там… Игорь один тост такой смешной предлагал. С красной икрой и клубникой. Бред же, правда? — Она засмеялась, но взгляд её упёрся в холодильник, будто она видела там не белую дверцу, а барную стойку на фоне заката.
Вот так, на ровном месте. «Игорь». Не «один парень из компании» или «такая парочка». Просто «Игорь». В горле что-то ёкнуло, тупо и несправедливо, как щелчок по лбу.
— И кто этот Игорь? — Спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично. Я отпил кофе. Он был горьким.
— Да так, с нами отдыхал. Без пары. Скучал, наверное. Мы его в свою тусовку взяли. Весело же, когда людей больше.
— Мы — это кто?
— Да я, Оля из Екатеринбурга, и те ребята из Питера. Ну ты же знаешь, я писала. Он всё шутил, песни под гитару пел. Ну, знаешь, душа компании.
Она говорила быстро, снимая сливки с воспоминаний, не вдаваясь в детали. Но её пальцы теребили край салфетки, скручивая его в тугой, мокрый жгут. Я видел этот жест. Он у неё появлялся, когда она врала о цене новой сумки.
До этого был её прилёт.
Она ворвалась в прихожую, как ураган, загорелая до цвета жжёной умбры, пахнущая чем-то сладким и чужим.
— Слышишь, я, наверное, вообще не отдыхала никогда до этого! — выпалила она вместо «привет», скидывая босоножки. — Море! Солнце! Люди! Ты не представляешь!
Обычно после поездок она хныкала: «Устала, всё болит, самолёт трясло, еда невкусная». А тут — сплошной восторг, сбивчивый, как будто она боялась, что эмоции закончатся раньше, чем она всё выложит. Она пыталась обнять меня, но её объятие было каким-то угловатым, вроде бы и близко, а вроде бы и нет. Губы коснулись моей щеки мимоходом.
— Соскучилась? — спросил я, ловя её взгляд.
— Конечно! — ответила она, но её глаза в этот момент смотрели через мое плечо, на свою заграничную сумку, будто проверяя, всё ли на месте. — Ой, ты только не ревнуй, что я так классно провела время!
Зачем она это сказала? Ни с того ни с сего. Как будто заранее защищалась от обвинения, которого ещё не было. В воздухе повис тот самый неловкий смешок, который режет слух.
А потом начался великий роман с телефоном.
Он стал её вторым «я». Не в соцсетях, где можно ставить лайки котикам, а в мессенджерах. Она писала, улыбаясь одним уголком губ. Стоило мне сделать шаг в её сторону, как большой палец молнией бил по кнопке, гася экран.
— Кто там, опять Оля? — спросил я как-то, уже не в силах притворяться.
— Ага, — буркнула она, не отрываясь. — Она скинула смешной ролик про чаек. Посмотришь потом.
Я не стал смотреть ролик про чаек. Я стал смотреть на неё. На новую привычку прикрывать телефон ладонью, когда она засыпала. На то, как она вздрагивала и хваталась за него при каждом звуке уведомления, будто это была капля нитроглицерина.
Сцена в ванной стала переломной.
Она плескалась в душе, напевая какую-то незнакомую мне песню. На раковине лежал её телефон. Он завибрировал. Один раз. Два. Пять. Кто-то был настойчив.
Я не думал. Рука действовала сама. Пароль — дата нашей свадьбы. Горькая ирония.
Я не искал. Чат «Игорь» висел самым первым. Последнее сообщение, минуту назад: «Сплю и вижу твои веснушки на плечах. Как будто их рассыпали специально».
Меня не вывернуло. Не затрясло. Стало тихо. Тишина была не «звенящей», нет. Она была плотной и густой, как вата в ушах после взрыва. Я листал. Бездумно. Картинки. Её смех за бокалом мартини. Её ноги на фоне бассейна ночью. Его рука на её загорелой спине. Голосовые. Я не стал их слушать. Текста было достаточно.
Её сообщение: «Я никогда в жизни так не смеялась. И не чувствовала себя такой… живой. Это прозвучит ужасно, но с тобой даже пино-гриджо другой на вкус».
Его: «Ты была невероятна. Всё. Каждая секунда».
Её: «А что будет… потом?»
Его: «Не думай об этом. Думай о море. И о нас».
Это было не про секс. Ну, не только. Это было про создание маленького, идеального мирка на семь дней. Своих шуток, своих взглядов, своих «потом». Меня там не было. Я был фоном, декорацией, назойливой реальностью, о которой «не думают».
Я положил телефон на место. Ровно. Включил воду в кране и умылся. Ледяная. Потом вышел на балкон. Закурил. Рука дрожала так, что я едва мог прикурить. Вот она — та самая «идеальная жертва». Не такой уж и идеальный. Трясётся мелкой дрожью, как алкоголик в запое.
Утро началось не с разговора. Оно началось с её голоса.
— Ты что, вчера мой телефон брал? — спросила она за завтраком. Голос был лёгким, но в нём звенела сталь.
— А что случилось? — я отломил кусок хлеба.
— Да так. Положение будто изменилось. Или мне показалось.
— Показалось, — сказал я, глядя прямо на неё. — Игорю, кстати, тоже, наверное, показалось, что у тебя веснушки на плечах специально рассыпаны. Поэтично, блин.
Молчание. Оно длилось вечность. Цвет из её лица ушёл полностью, оставив странную, сероватую маску. Та самая салфетка на столе была разорвана пополам.
— Ты читал…
— Всё.
— Это… это не то, что ты думаешь. Мы просто…
— Просто что, Лена? Просто целовались под луной? Просто обсуждали, какое пино-гриджо вкуснее со мной или без меня? Просто строили планы «потом»? Какое «просто»? Дай мне слово, я, может, пойму! — Мой голос сорвался на крик. Я не планировал кричать. Не планировал вскакивать. Но я вскочил, и стул с грохотом упал на пол.
— Не кричи! — её голос стал тонким, визгливым. — Ничего не было! Ну ладно, флирт! Он был одинокий, мне было жалко! Мы выпили лишнего у бассейна, он сказал глупость, а я… не остановила! Один раз! Всё!
Она лгала. И лгала плохо. В переписке было как минимум два «вечера у бассейна». И одно упоминание его номера.
— Перестань, — сказал я тихо. Крик ушёл. Осталась только усталость, тяжелая, как мокрая шуба. — Ты врешь мне прямо в глаза. После всего, что я прочитал. Это… это даже не низко. Это смешно.
Она заплакала. Не красиво, а с противными всхлипами и размазанным по лицу тональным кремом.
— Прости! Я дура! Это всё не всерьёз! Он значит для меня ноль! Ты — моя жизнь! Мы же семья! Давай всё забудем!
Раньше её слёзы резали меня по живому. Сейчас я смотрел на них и думал: «А ты ему тоже так ревела в аэропорту, когда улетала? Или улыбалась?»
— Нет, — сказал я. — Не давай. Забывать — это твоя специализация. Я, видимо, не умею.
Она ещё что-то говорила. Об ошибке. О мимолётности. О том, что «все так делают». Я перестал слышать. Я пошёл в спальню, вытащил из-под кровати её чемодан, тот самый, с биркой Antalya Airport. Поставил его посреди комнаты.
— Что ты делаешь? — она стояла в дверях, с размазанной тушью.
— Помогаю тебе. Собраться. Поедешь к маме. Пока буду подавать на развод.
— Ты не можешь просто так! Мы же…
— Могу, — перебил я. — Всё, что мы «же», закончилось, когда ты ответила ему: «Думай о море. И о нас». Я тут не вхожу в это «нас». Извини.
Она уезжала тихо. Без сцен. Захлопнула дверь так, как закрывают книгу со скучным концом. Я сел на пол в прихожей, спиной к двери. В ушах стоял тот самый смешок, с которого всё началось. «Ты только не ревнуй».
И знаешь, что самое гадкое? Я не чувствовал благородной ярости или праведной боли. Я чувствовал себя идиотом. Который неделю ходил по квартире, пытаясь склеить осколки, даже не зная, что ваза уже разбита вдребезги где-то далеко, под жарким солнцем, под аккомпанемент шума прибоя и песен под гитару какого-то Игоря.
---
А у вас в жизни был момент, когда одно невпопад сказанное имя перевернуло всё с ног на голову? Или, может, вы сами ловили себя на такой лжи, где детали выдают с потрохами?