В истории науки, как и в шоу-бизнесе, тайминг — это всё. Вы можете быть гением, трудягой и провидцем, но если вы отправите письмо не тем пароходом или, не дай бог, заболеете малярией в неподходящий момент, учебники истории будут написаны без вашего участия.
Возьмем, к примеру, теорию эволюции. Сегодня каждый школьник знает имя Чарльза Дарвина. Его бородатый профиль украшает банкноты, его именем называют города и премии (иногда весьма сомнительные), а термин «дарвинизм» стал синонимом биологии как таковой. Но мало кто помнит, что в середине XIX века на другом конце земного шара, в душных джунглях Малайского архипелага, другой англичанин пришел к точно таким же выводам.
Его звали Альфред Рассел Уоллес. И если Дарвин был баловнем судьбы, то Уоллес — ее пасынком. Их история — это не просто научный детектив о том, кто первый сказал «Эврика!». Это драма о классовом неравенстве, викторианской этике, почтовых пароходах и о том, как одна лихорадочная ночь может изменить мир, но не твой банковский счет.
Два мира, два натуралиста
Давайте посмотрим на наших героев. В красном углу ринга — Чарльз Дарвин. Сын богатого врача, выпускник Кембриджа, джентльмен, которому никогда не нужно было думать о куске хлеба. Он совершил свое легендарное путешествие на «Бигле» в качестве компаньона капитана, а не наемного работника. Вернувшись, он осел в поместье Даун, где двадцать лет неспешно перебирал своих усоногих раков, голубей и мысли о происхождении видов, боясь опубликовать теорию, которая «похожа на признание в убийстве».
В синем углу — Альфред Рассел Уоллес. Родился в 1823 году в Уэльсе, в семье, которая видела лучшие времена (и давно с ними попрощалась). Школу бросил в четырнадцать лет — не было денег. Работал учеником строителя, землемером, учителем. Все его знания — результат самообразования в бесплатных библиотеках. Он читал, как одержимый. И одной из книг, которая зажгла в нем искру, был «Дневник изысканий» того самого Дарвина.
Уоллес не мог позволить себе быть кабинетным ученым. Для него наука была способом выживания. Он стал профессиональным сборщиком — человеком, который лезет в самые дикие дебри, чтобы поймать жука поярче или птицу почуднее, засушить их и продать богатым коллекционерам в Лондоне. Это был опасный, грязный и неблагодарный бизнес.
Амазонский кошмар и попугай-свидетель
В 1848 году Уоллес вместе со своим другом Генри Бейтсом отправился в Бразилию. Цель была амбициозной: собрать коллекцию насекомых и попутно разгадать загадку происхождения видов. Ни много ни мало.
Четыре года Уоллес провел в амазонском аду. Он продирался через джунгли, кормил собой москитов, страдал от желтой лихорадки (от которой на его глазах умер его младший брат Герберт, приехавший помочь). Однажды его ружье случайно выстрелило, оторвав кусок руки. Но он продолжал собирать. Тысячи образцов, бесценные записи, карты неизведанных рек.
В 1852 году, больной и измотанный, он погрузил свои сокровища на бриг «Хелен» (в некоторых источниках — «Джордесон») и отплыл в Англию. Казалось, самое страшное позади. Но в середине Атлантики на корабле вспыхнул пожар.
Представьте себе этот момент. Четыре года каторжного труда, надежды на славу и деньги — все это превращается в пепел. Уоллес стоял в шлюпке и смотрел, как горит его будущее. С собой он успел схватить только пару рубашек и коробку с рисунками пальм. Из живых существ с корабля спаслись только люди и один возмущенный попугай, который умудрился перелететь в шлюпку.
Десять дней они дрейфовали в открытом море, питаясь сухарями и дождевой водой, пока их не подобрало проходящее судно. Уоллес вернулся в Лондон нищим. У него не было коллекции, не было денег, не было доказательств его открытий. Любой другой на его месте запил бы или пошел работать клерком. Уоллес написал две книги по памяти и через полтора года уже паковал чемоданы в Малайский архипелаг.
Лихорадка в Тернате
Следующие восемь лет Уоллес провел, скитаясь по островам Индонезии. Он проплыл 14 тысяч миль, собрал 125 тысяч образцов (из них тысяча — новые для науки виды) и открыл «Линию Уоллеса» — невидимую границу между азиатской и австралийской фауной.
Но главное открытие ждало его не в джунглях, а в постели.
В феврале 1858 года на острове Тернате Уоллеса свалил приступ малярии. В бреду, стуча зубами от холода под тропическим солнцем, он вдруг вспомнил эссе Томаса Мальтуса о народонаселении. Мальтус писал, что людей рождается больше, чем может прокормить земля, и только болезни, войны и голод сдерживают этот рост.
Уоллеса озарило. В природе происходит то же самое! Выживают не все. Выживают те, кто лучше приспособлен. «Сильнейшие, быстрейшие, хитрейшие». И эти черты передаются потомству. Так вид меняется. Так рождаются новые виды.
Как только лихорадка отступила, он схватил перо. За пару вечеров он набросал статью «О тенденции разновидностей неограниченно удаляться от первоначального типа». Это была теория естественного отбора, изложенная на нескольких страницах. Четко, ясно и без лишней воды.
Теперь перед ним встал вопрос: что делать с рукописью? Уоллес был скромным человеком. Он не послал ее в журнал. Он послал ее тому, кого считал главным авторитетом в этом вопросе — Чарльзу Дарвину. С припиской: «Если вы найдете это интересным, не могли бы вы передать это Чарльзу Лайелю?»
Это было все равно что отправить чертежи атомной бомбы Эйнштейну с просьбой «глянуть на досуге».
Паника в Даун-Хаусе
Письмо Уоллеса пришло в поместье Даун 18 июня 1858 года (по официальной версии). Дарвин прочитал его и побледнел.
Двадцать лет! Двадцать лет он сидел на своей теории, как дракон на золоте. Он написал огромный черновик, он собрал горы фактов, он переписывался с сотнями людей, намекая на свои идеи, но боялся публиковать. И вот теперь какой-то ловец жуков с другого конца света присылает ему его же собственную теорию, умещенную в почтовый конверт.
«Я никогда не видел более поразительного совпадения, — писал Дарвин своему другу, геологу Лайелю. — Если бы у Уоллеса был мой черновик 1842 года, он не мог бы сделать лучшего его сокращения!»
Дарвин был раздавлен. Как джентльмен, он обязан был опубликовать статью Уоллеса. Но это означало, что приоритет уйдет. Вся работа его жизни окажется вторичной. «Все мои претензии на оригинальность, какими бы они ни были, будут разбиты вдребезги», — жаловался он.
Он был готов сдаться. «Я скорее сожгу свою книгу, чем позволю ему или кому-либо другому подумать, что я поступил в духе низкого пронырства», — писал он. Но тут в дело вмешались его друзья — «тяжелая артиллерия» викторианской науки: Чарльз Лайель и ботаник Джозеф Хукер.
Они придумали, как им казалось, соломоново решение. Но, положа руку на сердце, это было решение в пользу «своего парня».
Джентльменский «взлом»
Лайель и Хукер решили, что нужно представить идеи обоих ученых одновременно. Но Уоллес был на Тернате, за тысячи миль. Спросить его разрешения? На это ушли бы месяцы. А время не ждало.
Поэтому они взяли статью Уоллеса и «скомпоновали» ее с отрывками из неопубликованных черновиков Дарвина (очерк 1844 года и письмо к американскому ботанику Асе Грею 1857 года). Цель была ясна: показать, что Дарвин додумался до этого раньше.
1 июля 1858 года состоялось заседание Линнеевского общества в Лондоне. Ни Дарвин, ни Уоллес на нем не присутствовали.
Уоллес, понятно, ловил бабочек в джунглях и ни сном ни духом не ведал, что его судьба решается в Лондоне. А Дарвин... У Дарвина была своя трагедия. В этот день он хоронил своего младшего сына, Чарльза Уоринга, умершего от скарлатины. Ему было не до заседаний.
Секретарь общества зачитал бумаги. Сначала — материалы Дарвина (по алфавиту, как потом объясняли, хотя D идет перед W, но тут скорее сработал принцип старшинства). Потом — статью Уоллеса.
Эффект? Нулевой. Скучающие джентльмены послушали, позевали и разошлись. Президент Линнеевского общества в конце года в отчете написал: «Этот год не был отмечен никакими революционными открытиями». О, святая простота!
Почтовый детектив: а был ли мальчик?
Теперь перейдем к самому скользкому моменту. Дарвин утверждал, что получил письмо 18 июня. Но современные исследователи, раскопавшие расписания почтовых пароходов того времени, хватаются за голову.
Письмо Уоллеса ушло с Тернате в начале марта. Пароходы голландской Ост-Индской почты ходили как часы. Путь лежал через Сингапур, Шри-Ланку, Суэц (на верблюдах, канал еще не вырыли) и Средиземное море. Расчеты показывают, что пакет должен был прибыть в Лондон... 3 июня.
Две недели. Где письмо болталось две недели?
Есть конспирологическая теория, подкрепленная фактами (в 1972 году нашли еще одно письмо Уоллеса, отправленное тем же рейсом, и на нем штемпель Лондона — 3 июня!). Согласно этой версии, Дарвин получил письмо 3 июня. Прочитал. Понял, что проиграл. И провел две недели в аду, пытаясь понять, что делать. Возможно, именно в эти две недели он дописывал или правил свои черновики, используя идеи Уоллеса (некоторые формулировки в «Происхождении видов» подозрительно перекликаются со статьей Уоллеса). И только 18 июня он «официально» сообщил Лайелю о получении письма.
Доказано ли это? Нет. Прямых улик нет. Дарвин был человеком чести (по крайней мере, так считали современники), и обвинять его в плагиате — это как обвинять королеву в краже ложек. Но осадочек, как говорится, остался. Совпадение идей было слишком идеальным, а тайминг — слишком удобным для Дарвина.
Святой от биологии
Уоллес узнал о том, что стал соавтором теории эволюции, постфактум. И какова была его реакция? Он... обрадовался.
Вместо того чтобы судиться или кричать «У меня украли открытие!», он написал Дарвину письмо, полное благодарности. Он был счастлив, что его работу вообще заметили и поставили в один ряд с трудами великого Дарвина. «Я бы никогда не смог написать такую книгу, как "Происхождение видов"», — скромно говорил он.
Уоллес даже ввел в обиход термин «дарвинизм»! Он написал книгу с таким названием. Это был какой-то запредельный уровень альтруизма. Уоллес стал самым верным защитником Дарвина, его «бульдогом» (наряду с Гексли), хотя их взгляды позже разошлись.
Уоллес, будучи социалистом и спиритуалистом (да, он верил в духов, чем сильно расстраивал Дарвина), считал, что естественный отбор не может объяснить появление человеческого мозга и души. Тут, мол, вмешались высшие силы. Дарвин, убежденный материалист, морщился и писал ему: «Надеюсь, вы не убили наше общее дитя».
Финал: £10 против забвения
Судьбы их сложились по-разному. Дарвин умер в славе, похоронен в Вестминстерском аббатстве, рядом с Ньютоном. Уоллес прожил долгую жизнь (умер в 90 лет), написал кучу книг, но всегда оставался немного в тени. Ему приходилось зарабатывать на жизнь лекциями и статьями, в то время как Дарвин стриг купоны.
Дарвин, надо отдать ему должное, не забыл благородства коллеги. Когда Уоллес оказался на мели, Дарвин использовал все свое влияние, чтобы выбить для него государственную пенсию. Это была мужская дружба, скрепленная общей тайной рождения великой теории.
Сегодня лицо Дарвина смотрит на нас с британской десятифунтовой купюры (пока ее не сменили на Джейн Остин). Имя Уоллеса знают только специалисты. Справедливо ли это?
Наверное, нет. Но история не про справедливость. История про то, у кого был ресурс написать «талмуд» на 500 страниц («Происхождение видов» вышло через год после того памятного заседания), а у кого была только гениальная вспышка в малярийном бреду.
Если бы Уоллес послал свою статью не Дарвину, а редактору журнала напрямую, мы бы сегодня жили в мире «уоллесизма». Но он выбрал джентльменский путь. И проиграл в гонке за первое место, но выиграл нечто большее — репутацию человека, для которого истина была дороже славы.
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Также просим вас подписаться на другие наши каналы:
Майндхакер - психология для жизни: как противостоять манипуляциям, строить здоровые отношения и лучше понимать свои эмоции.
Вкус веков и дней - от древних рецептов до современных хитов. Мы не только расскажем, что ели великие завоеватели или пассажиры «Титаника», но и дадим подробные рецепты этих блюд, чтобы вы смогли приготовить их на своей кухне.
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера