Письмо жгло ладонь, как уголёк. Не фронтовой треугольник, а конверт с городским штемпелем и страшным, чужим почерком. Слово «вдова» резануло глаза, хотя похоронки ей так и не принесли. Лия ещё не знала, что внутри — не извещение о смерти, а приговор её старой жизни. И что через неделю на её пороге появится не призрак, а живой муж с криком чужого ребёнка на руках. Ей предстояло решить: захлопнуть дверь или впустить в дом своё сломанное прошлое.
Холодный воздух с улицы ворвался в сени, смешавшись с тёплым, затхлым воздухом избы. Никита стоял на пороге, словно вросший в него. Казалось, он ждал окрика, подзатыльника, хлопка дверью перед носом — чего угодно, только не этого молчаливого, тяжёлого приглашения войти.
Он неуверенно переступил порог, и Лия захлопнула дверь, закрывая заслон на щеколду. Звук металла о металл прозвучал в тишине громко и окончательно. Теперь они были заперты здесь. Вместе.
Она не смотрела на него. Её взгляд упал на свёрток в его руках. Маленькое личико, с пухлыми, приоткрытыми губами, с длинными тёмными ресницами. Во сне ребёнок чмокнул губами. Он был невероятно похож на Аню в том же возрасте. Та же форма бровей, тот же разрез глаз. Никитина кровь. Их с Никитой кровь. Эта мысль пронзила её новым, острым уколом. Этот мальчик был не просто «чужим». Он был частичкой того человека, которого она любила. И частичкой того предательства, которое её сломало.
— Сними обувь, — тихо, но чётко сказала она, поворачиваясь и уходя в горницу. Голос её не дрожал. Он был плоским и безжизненным, как доска.
Услышав шаги и тихий плач ребёнка, которого, видимо, разбудило движение, Аня вышла из-за печки. Она замерла, уставившись на мужчину огромными глазами. Лицо её выражало не радость, а скорее испуг и растерянность. Это был не тот сказочный богатырь-отец, которого она себе представляла. Это был усталый, грязный, незнакомый дядя с малышом на руках.
Никита, оставшийся в валенках на босу ногу (видимо, хорошие носки были роскошью), поставил чемодан и, придерживая ребёнка, опустился на ближайшую лавку у двери, как бы не решаясь идти дальше. Он качал сына на руках, тихо что-то ему нашептывая. Его шинель была покрыта засохшей грязью, на локтях — заплаты. Лицо в свете лампы казалось осунувшимся, почти стариковским. Только глаза, мечущиеся по избе, выхватывающие знакомые детали — ту самую трещину на притолоке, занавеску на окне, старый сундук, — выдавали в нём хозяина.
— Аня, — хрипло позвал он. — Анютка… выросла…
Девочка прижалась к ноге матери, не отвечая.
Наступила мучительная пауза. Шумно дышала печь. Хныкал, успокаиваясь, маленький Витя. Казалось, время спрессовалось в этом крошечном пространстве, наполненном невысказанным.
— Ты… ты прочитала письмо? — наконец спросил Никита, не поднимая глаз от сына.
— Прочитала, — ответила Лия, стоя у стола, сложив руки на груди. — И сожгла.
Он вздрогнул, как от удара.
— Я… я не знал, что сказать. Как начать…
— И не начинай, — перебила она. — Я не хочу сейчас ничего слышать. Ни объяснений, ни оправданий. Ребёнок голодный?
Вопрос, заданный сухим, хозяйским тоном, вывел его из ступора.
— Да… Да, он, мы в дороге почти ничего… последний сухарь утром…
— Аня, принеси миску с тёплой водой из чугунка, — отдала распоряжение Лия.
Она подошла к закопчённой полке, достала последнюю, припрятанную на самый крайний случай банку с разведённым водой сгущённым молоком, которое выменяла осенью на свои свадебные сережки. Крайний случай наступил. Она налила немного в маленькую жестяную кружку, поставила в миску с горячей водой, которую принесла Аня, чтобы согреть.
Действия её были выверенными, лишёнными всякой эмоции. Она смотрела на этого мужчину, на этого ребёнка, как на проблему, которую нужно решить здесь и сейчас: накормить, обогреть, разместить. Иначе они замерзнут или умрут с голоду на её пороге. А она не могла допустить этого. Даже сейчас.
Пока молоко нагревалось, она молча указала рукой на лежанку.
— Положи его туда. Разверни. Он мокрый?
Никита, словно марионетка, послушно выполнил приказание. Развернув плотное одеяло, он показал закутанного в десяток тряпиц худенького мальчика лет полутора. Лицо Вити было бледным, с синевой под глазами. Ребёнок тихо хныкал, смотря в потолок.
— Пеленок нет, — глухо сказал Никита. — Всё промокло в дороге… Я… я не знал, как…
— Аня, принеси те тряпки, что в сундуке, — снова отдала команду Лия. Она не смотрела на Никиту. Она видела только ребёнка. Его беспомощность разоружала её гнев, превращая его в холодное, методичное отвращение.
Пока Никита, краснея и путаясь, переодевал сына в сухие, грубые, но чистые обноски, Лия подогрела молоко. Она села на край лежанки, взяла Витю на руки — лёгкого, как пёрышко. Ребёнок инстинктивно потянулся к тёплой кружке. Она поила его маленькими глотками, и та же рука, что днём сжималась в кулак от ненависти, теперь осторожно поддерживала голову чужого сына. Никита стоял на коленях рядом, и в его глазах стояли слёзы. Слёзы стыда, облегчения и немой благодарности.
— Спасибо, — прошептал он.
Она не ответила. Поставила допитую кружку, уложила засыпающего Витю на лежанку, накрыла старым шерстяным платком.
— Ты ел? — спросила она, наконец подняв на него взгляд.
— Я… нет.
Она кивнула, подошла к столу, отрезала от чёрного, как земля, хлеба ломоть, положила рядом варёную картофелину, оставшуюся с ужина. Поставила кружку с кипятком.
— Ешь.
Он покорно подошёл, сел на лавку и начал есть, быстро, жадно, как зверь, стараясь не чавкать и не смотреть на неё. Аня, притихшая в углу, наблюдала за этим спектаклем широко раскрытыми глазами.
Лия тем временем начала решать проблему ночлега. Места в избе было мало. Одна кровать, лежанка и широкие лавки. Она без лишних слов сняла с кровати своё одеяло и единственную подушку.
— Ты с ним на лежанке. Здесь теплее. — Потом повернулась к дочери. — Аня, ты со мной на кровати.
Она не сказала «мы с тобой». Она сказала «ты со мной», подчёркивая дистанцию. Они с дочерью — по одну сторону. Он с сыном — по другую.
Наконец, когда Никита доел и сидел, опустив голову, Лия подошла к нему вплотную.
— Слушай и запомни, — её голос прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что он вздрогнул и поднял глаза. — Ты здесь не хозяин. Ты гость. По воле случая и по моей глупости. Это мой дом. Моя дочь. Мой порядок. Будешь ночевать здесь, пока не оклемаешься и не найдёшь другое место. Будешь работать. Каждую копейку приносить сюда. На еду на всех. Ребёнка своего содержишь сам. Я помогать не обязана. Вставать в пять. Дров нарубить, воды принести, печь истопить — твоя забота. Понял?
Он смотрел на неё, и в его глазах мелькало что-то — боль, может быть, протест, но усталость и чувство вины были сильнее. Он кивнул.
— Понял.
— Завтра пойдёшь в сельсовет, отметишься. Устроишься на работу. Любую. Спросишь про жильё. Пустое жильё в селе есть.
— Лия… — он начал, но она резко повернулась и ушла за печку, где начала готовить постель для себя и Ани.
Ночь наступила тёмная, глухая. Лия лежала на кровати, прижимая к себе дрожащую Аню. Девочка не спала.
— Мама, это и есть папа? — шёпотом спросила она.
— Да.
— Он… он плохой?
Лия долго молчала.
— Он… очень устал, рыбка. И очень сильно ошибался. Теперь он должен это исправить. Но это не значит, что мы должны его сразу любить. Поняла?
— А тот мальчик… он мой брат?
— Да. Твой брат. Его зовут Витя.
— Он будет с нами жить всегда?
— Не знаю, — честно ответила Лия. — Пока — да.
С другой стороны печки доносилось тяжёлое, неровное дыхание Никиты и тихое посапывание Вити. Лия смотрела в потолок, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Тихие, беззвучные. Она плакала не о нём. Она плакала о себе. О той последней иллюзии, которая умерла сегодня, когда он переступил порог. Он не был тем Никитой. Он был другим человеком. И она должна была научиться жить рядом с этим незнакомцем, с его болью, его ребёнком и с пепелищем своей прежней любви, которое тлело у неё в груди. Завтра начнётся новая жизнь. Не та, о которой она мечтала. Другая. Тяжёлая, несправедливая, горькая. Но своя. И она должна была выстоять. Ради Ани. Ради себя. Даже ради этого маленького Вити, который ни в чём не был виноват.
А за стеной, на лежанке, Никита тоже не спал. Он лежал, прислушиваясь к каждому шороху в избе, к дыханию сына, к тишине за печкой, где была она. Его Лия. Та самая, и уже совсем не та. Холодная, как этот январский ветер за стеной. И он понимал, что прощения ему не будет. Никогда. Он мог только работать. Молчать. И пытаться хоть как-то загладить вину перед этим хрупким, стальным существом, которое пустило его под свой кров, но навсегда закрыло перед ним своё сердце.
**
Утро началось не с крика петуха — своего Лия зарезала ещё прошлой зимой, — а с тихого всхлипывания Вити. Лия открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь. Плач был слабым, уставшим. Аня спала, прижавшись к ней боком. Из-за печки доносилось тяжёлое дыхание Никиты и его сонное, сиплое бормотание: «Тихо, Вить, тихо…»
Она поднялась, накинула ватник и вышла в горницу. Рассвет только брезжил в окно, окрашивая всё в сизый, холодный цвет. Никита сидел на краю лежанки, пытаясь укачать сына. Его движения были неумелыми, нервными. Увидев её, он замер.
— Он голодный, — прошептал Никита, не глядя в глаза.
— Вижу, — сухо ответила Лия.
Она подошла к столу, взяла ту же банку со сгущёнкой, но сегодня налила в кружку лишь немного, разбавив водой почти до белого цвета. Запасы таяли, а пополнять их было нечем.
— Держи. И больше не буди весь дом. Если встаёт раньше — сам грей воду на примусе. Показать, как?
— Я… я разберусь, — он принял кружку, и их пальцы на миг соприкоснулись. Лия отдернула руку, будто обожглась.
— После того как накормишь его, — сказала она, поворачиваясь к печи, — истопишь печь. Дров в сенях мало, придётся колоть. Колода и топор там же.
— Хорошо.
— Потом принесешь воды. Два ведра. Полное корыто для стирки. Ребёнку нужно перестирать всё, что с дороги. И себе тоже. Ты пахнешь вокзалом и горем.
Он молча кивнул, опустив голову. Оскорбление, брошенное так спокойно, будто констатация факта, видимо, ранило его сильнее крика.
Пока Никита кормил Витю, Лия разожгла примус и начала готовить завтрак — жидкую овсяную болтушку на воде. Аня проснулась, молча умылась ледяной водой из таза и села на лавку, наблюдая, как незнакомый дядя неуклюже пытается пеленать её брата.
За стол сели в гнетущей тишине. Лия поставила перед Никитой миску с кашей и кусок хлеба. Ела мало, в основном отдавая свою порцию Ане, приговаривая: «Ешь, расти большая». Никита ел быстро, жадно, но потом, поймав её взгляд, смутился и замедлился. Он пытался украдкой рассматривать дочь, но та упорно смотрела в стол.
— После завтрака пойдёшь в сельсовет, — напомнила Лия, собирая миски. — Спросишь про жильё и работу. Председатель — Сидорцев. Скажешь, что вернулся с фронта и временно остановился здесь.
— А как насчёт… насчёт того, что я… — он запнулся.
— Что ты женат был на другой? — закончила за него Лия без эмоций. — Можешь говорить правду. Всё равно все уже знают. Только не упоминай про амнезию. Не поверят. Скажешь, что был тяжело ранен, долго лежал в госпитале, потерял документы. Так оно и есть, вроде.
Он снова кивнул, понимая, что она выдаёт ему спасительную легенду, за которую ему ещё предстоит держать ответ перед ней самой.
Никита ушёл, закутав Витю в одеяло и прижав к себе. Лия осталась одна с Аней. Она принялась за уборку, стирку, вытряхивание старого матраса с лежанки — делала всё, чтобы заглушить хаос в душе физическим трудом. Но мысли лезли в голову. Как он там? Устроится ли? Не повернут ли от него спину, как отвернулась почти вся деревня от неё, «несчастной вдовы живого мужа»?
Аня, помогая ей развешивать мокрые пелёнки Вити во дворе на обледенелой верёвке, спросила:
— Мама, а папа теперь будет всё время жить с нами?
— Нет, рыбка, — твёрдо ответила Лия. — Он найдёт себе другое жильё.
— А Витя?
— Витя… Витя пойдёт с ним.
— А если он не найдёт? Если им негде будет жить?
Лия замолчала. Этот детский, прямой вопрос бил в самую слабую точку её жёсткого плана. Куда они денутся? В брошенный, холодный сарай? Умрут от холода? Она сжала в руке мокрую тряпку так, что хрустнули костяшки пальцев.
— Найдёт, — сквозь зубы сказала она, больше себе, чем дочери.
Никита вернулся только к вечеру. Вид у него был ещё более подавленный, чем утром. Витя на руках хныкал, уткнувшись лицом в его шинель.
— Ну? — встретила его Лия на пороге.
— В сельсовете… Сидорцев сказал, что с жильём туго. Все свободные дома под переселенцев зарезервированы. Можно… можно в бывшей кузнице, но там крыша течёт и печь развалилась. Без ремонта жить нельзя.
— А работа?
— Работа есть. В том же леспромхозе, на лесозаготовке. С понедельника могу выходить. Но… — он умолк, переступая с ноги на ногу.
— Но что?
— Но платят там раз в месяц, авансом только на питание в столовой выдают. И… и нужна тёплая одежда. У меня только шинель.
Лия закрыла глаза. Всё складывалось в слишком удобную для него картину. Ни жилья, ни денег, ни одежды. Полная зависимость от неё.
— Завтра достану тебе тулуп, — скрипя сердцем, сказала она. — У одного человека выменяю. А пока… пока оставайтесь здесь. Но на лежанке. И помни условия.
Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на стыдливую надежду.
— Спасибо, Лия. Я… я буду отрабатывать. Всё.
Так начались их странные, натянутые будни. Никита вставал затемно, колол дрова, носил воду, топил печь. Потом уходил на работу в лес, оставляя Витю на Лию. Сначала она противилась: «Твой ребёнок — твоя забота». Но однажды, когда Никита ушёл, а Витя расплакался от голода так, что задыхался, она не выдержала. Накормила его. Перепеленала. И постепенно это вошло в привычку.
Аня сначала дичилась отца, но любопытство взяло верх. Как-то раз, когда Никита чинил сломавшуюся табуретку, она подсела к нему поближе.
— А на войне ты немцев убивал? — спросила она прямо.
Никита вздрогнул, чуть не ударив молотком по пальцу.
— Защищал… защищал нашу землю, — тихо ответил он.
— А тебя самого стреляли?
— Стреляли.
— Больно было?
— Да, — его голос сорвался. — Очень больно. И не только от пуль.
Он посмотрел на дочь, и в его глазах стояла такая тоска, что Аня, не выдержав, положила свою маленькую ладонь ему на огромную, исцарапанную руку.
— Не плачь, — сказала она по-детски просто.
В этот момент из сеней вошла Лия. Она застыла на пороге, увидев эту сцену. Что-то острое и ревнивое кольнуло её в сердце. Это её дочь. Её утешение. И теперь она утешала его.
— Аня, иди, помоги мне, — резко позвала она.
Вечером, после ужина (теперь каша была чуть гуще, и в ней иногда появлялись кусочки картошки), Никита, глядя в стол, сказал:
— Завтра получу первый аванс. Принесу. Всё.
— Треть оставишь себе, — неожиданно сказала Лия. — На махорку, на нитки, если что. Остальное — сюда.
Он удивлённо взглянул на неё. Это был первый намёк на что-то, отдалённо напоминающее совместное ведение хозяйства, а не контрибуцию.
— Хорошо, — кивнул он.
Ночью Лия не могла уснуть. Она слышала, как за печкой Никита ворочается и тихо кашляет — сказались годы на фронте и сырой холод кубанки в Свердловске. Слышала ровное дыхание Вити. Слышала, как во сне Аня что-то бормочет. И она понимала, что её чёткий, яростный план рушится. Она не просто содержит пленника. Она впускает его в свою жизнь. Через быт, через заботу о его ребёнке, через молчаливое наблюдение за тем, как он пытается стать отцом для Ани.
Однажды, вернувшись с работы, Никита принёс в подоле заиндевевшую ветку черёмухи с набухшими почками.
— Это… это для Ани, — смущённо сказал он, протягивая ветку дочери. — Скоро весна.
Аня обрадовалась, поставила ветку в банку с водой. Лия смотрела на это, и её душила странная, смешанная чувство. Это был жест её прежнего Никиты. Романтичный, нежный. Того, кто весной всегда приносил ей первые цветы.
— Грязь с ног обтирай, — сухо сказала она, чтобы заглушить эту слабость. — И воду теперь сам греешь. Я не служанка.
Но тон уже был не тот. Не стальной, а просто колючий. Как крапива.
А вечером того же дня произошло то, что перевернуло всё с ног на голову. Витя, который только-только начал делать первые неуверенные шаги, держась за лавку, пошатнулся и упал, ударившись лбом об угол стола. Раздался оглушительный, испуганный плач. Никита, мывшийся в сенях, вбежал в горницу бледный как смерть. Но первой к ребёнку кинулась Лия. Она подхватила Витю на руки, прижала к себе, осматривая шишку на лбу, успокаивая его дрожащим голосом: «Тихо, тихо, милый, сейчас всё пройдёт…»
И только успокоив ребёнка, передав его отцу, она подняла глаза и встретилась с взглядом Никиты. В его глазах стояли слёзы. Но не от боли за сына. А от того, что он услышал. Она назвала его сына «милым». И в этом слове, вырвавшемся невольно, против её воли, была та самая трещина. Трещина в её броне из гнева и обиды. Они оба это поняли. И обоим стало от этого невыносимо страшно. Потому что теперь всё стало ещё сложнее. Теперь между ними стоял не только старый грех, но и зарождающаяся, нежеланная, опасная новая связь — через этого маленького, ни в чём не повинного мальчика, который начинал называть её неловким «ля-ля», тянулся к её подолу и засыпал только когда она пела тихую колыбельную, ту самую, которую когда-то пела Ане.
***
С той ночи, когда шишка на лбу Вити свела их воедино в порыве общей тревоги, в доме что-то неуловимо сдвинулось. Не стало проще или теплее. Стало… сложнее. Теперь враждовать мешал не только быт, но и эта украдкой прорвавшаяся нежность Лии к чужому ребёнку. Она злилась на себя за эту слабость, за этот предательский порыв, и оттого становилась с Никитой ещё суше, ещё категоричнее.
Он же, получив этот крошечный луч, стал цепляться за него с отчаянной надеждой. Он не говорил о прощении. Он просто делал. Принёс однажды с лесозаготовок недозволенную, отбракованную тонкую берёзовую плашку и долгими вечерами, когда Витя и Аня засыпали, вырезал из неё ложки. Оструганные, лёгкие, с причудливыми узорами на черенках. Одну, самую красивую, с цветком, положил утром рядом с миской Лии. Та взяла её, повертела в руках и без комментариев поставила в общий глиняный горшок с остальными ложками. Но пользоваться стала именно ею.
Февраль выдался на редкость слякотным. Днём пригревало солнце, с крыш звонко капало, а ночью ударял мороз, сковывая лужи ледяной коркой. Дороги превратились в месиво. Никита возвращался с работы таким грязным, что Лия заставляла его раздеваться до исподнего в сенях, а шинель и портянки тут же вывешивала сушиться у печи. Однажды, подавая ему чистое, хоть и дырявое бельё, она спросила:
— Обувь-то хоть сухая у тебя?
— Валенки промокают, — признался он. — Подошвы стоптались.
— Сними вечером, поставлю их на ночь у шестка, глина подсохнет и хоть немного затвердеет, — сказала она, уже не приказом, а просто констатируя факт.
И вот в один из таких сырых, промозглых вечеров, когда в доме пахло мокрым сукном и варёной картошкой, в дверь постучали. Стук был властный, нетерпеливый. Лия, мывшая посуду, обернулась. Никита, чинивший Ане сломанную деревянную лошадку, насторожился.
На пороге стояла Агафья Степановна. Но не одна. Рядом с ней был председатель сельсовета Сидорцев, сухощавый, серьёзный мужчина с папкой под мышкой. За ними маячили любопытные лица соседок.
— Можно войти? — громко, на всю улицу, спросил Сидорцев, хотя дверь уже была открыта.
Лия, вытерев руки о фартук, кивнула. В избе вдруг стало тесно. Председатель оглядел убогую обстановку, его взгляд задержался на Никите, который встал, вытянувшись почти по-солдатски, и на детях. Аня прижалась к отцу, а Витя, сидевший у Лии на коленях, удивлённо уставился на чужих.
— Волков Никита Тихонович? — официальным тоном начал Сидорцев.
— Я, — тихо отозвался Никита.
— И Волкова Лия Ивановна?
— Я, — сказала Лия, не вставая.
— Так. У нас тут вопрос возник, гражданский, — Сидорцев открыл папку, сделал вид, что изучает бумагу. — На вас поступило заявление. От гражданки Волковой Агафьи Степановны.
Свекровь выступила вперёд, её глаза горели мстительным торжеством.
— Да, от меня! Не могу молчать! Она, — она ткнула пальцем в Лию, — живёт в грехе! Мой сын, законный муж, прижил на стороне ребёнка, а она теперь с ними под одной крышей ютится! Это что за безобразие? Семья что ли? Какая семья, когда он с другой был повенчан! Это разврат! И я требую, чтобы сельсовет разобрался! Чтобы её, как распутницу, к ответу привлекли! А его выгнали вон с этим байстрюком!
В избе повисла гробовая тишина. Было слышно, как потрескивают дрова в печи. Лия медленно поднялась, аккуратно посадила Витю на лавку и подошла к свекрови вплотную. Глаза её горели таким холодным огнём, что Агафья Степановна невольно отступила на шаг.
— Вы кого распутницей назвали? — тихо, но отчётливо спросила Лия. — Ту, что два года одна, без мужика, ребёнка поднимала, падая с голоду? Ту, что вашего сына, потерянного и покалеченного войной, в дом пустила, когда вы сами дверь перед ним закрыли? Ту, что его внебрачного ребёнка, вашего же внука, к слову сказать, кормит и отогревает? Это я — распутница?
— Ты… ты с ним сожительствуешь! — выкрикнула свекровь, уже не так уверенно.
— Под одной крышей — да, — перебил её Сидорцев, пытаясь взять ситуацию под контроль. — Это факт. И факт, что Никита Тихонович по документам… овдовел. А брак с Лией Ивановной… не расторгнут, потому что он считался пропавшим без вести. Ситуация, прямо скажу, щекотливая.
— Какая щекотливая! — вспылила Агафья Степановна. — Он — двоеженец! Она — блудница! Ребёнок тот — незаконнорожденный! Всё по закону разберите!
— По какому закону? — неожиданно громко спросил Никита. Все взгляды обратились к нему. Он стоял бледный, с трясущимися руками, но глядел прямо на мать. — По закону, по которому меня на войну послали? По закону, по которому я в госпитале без памяти лежал и не знал, кто я? По закону, по которому моя жена два года одна, как перст, выживала, а вы, мать, ей и куска хлеба не подали? Какой закон защитил её тогда? Какой закон защитил вот его? — он указал на Витю, который начал тихо хныкать от громких голосов. — Его мать умерла от чахотки в чужом городе. Какой ваш закон ей помог?
Он подошёл к Сидорцеву.
— Иван Павлович, вы сами воевали. Вы знаете, что там творилось. Я виноват. Перед Лией. Перед Богом. Перед всеми. Вину свою я несу и буду нести. Но мой сын — не байстрюк. Он — мой сын. И Лия… — он обернулся к ней, и голос его дрогнул, — Лия ни в чём не виновата. Она святой человек. Если кого и гнать надо, так это меня. Но куда я пойду с грудным ребёнком? На вымирание?
Сидорцев смотрел то на одного, то на другого, тяжело вздыхая. Деревенский быт и послевоенная разруха рождали ситуации, которых в сводах законов не предусмотрели.
— Так… — протянул он. — Жалоба, в общем-то, не на юридическом основании. Факт сожительства… ну, крыша над головой, война, все дела… К тому же дети малые. Но осадок, конечно…
— Иван Павлович, — тихо сказала Лия. — У меня к вам вопрос. Могу я, как жена, оформить опеку над ребёнком моего мужа, рождённым в другом браке, пока он сам не может его должным образом обеспечить? Чтобы, значит, всё было по закону.
Все остолбенели. Даже Никита смотрел на неё, не понимая.
— Опеку? — переспросил Сидорцев. — Ну… теоретически, при наличии согласия отца и при условии, что вы продолжаете считаться семьёй… можно попробовать ходатайствовать в райсобесе. Для получения пособия на ребёнка, например. Оно, конечно, копейки, но…
— Я согласен, — тут же, не раздумывая, выпалил Никита.
— Вот видите, — Лия повернулась к свекрови. — Теперь всё «по закону». Я — законная опекунша вашего внука. А вы, Агафья Степановна, со своим заявлением идите… идите туда, куда сами знаете. И с этого порога — нога ваша. Вы его два года назад для себя похоронили. Так и ходите на ту могилу. А здесь — живые люди. И мы будем как-нибудь жить. Без вашего благословения.
Свекровь стояла, багровея. Она явно не ожидала такого оборота. Её козырь — общественное порицание — был бит. Сидорцев, видя, что инцидент исчерпан, а скорее даже получил неожиданно законное решение, поспешил ретироваться. Соседки, не солоно хлебавши, потянулись за ним. Агафья Степановна, постояв ещё мгновение, плюнула на порог и ушла, хлопнув калиткой так, что стёкла задребезжали.
Когда дверь закрылась, в избе воцарилась тишина. Первым нарушил её Витя, громко разревевшийся от пережитого стресса. Лия машинально взяла его на руки, начала укачивать. Аня подошла к отцу и обняла его за ногу.
Никита стоял, опустив голову. Потом медленно подошёл к Лие.
— Зачем? — прошептал он. — Зачем ты это сделала? Опекунство… это же…
— Это чтобы ей рот заткнуть и чтобы у ребёнка хоть какие-то права были, — отрезала Лия, не глядя на него. — И пособие лишним не будет. Всё. Дело кончено.
— Спасибо, — выдавил он из себя.
— Не за что. Я не для тебя.
Но все в избе понимали, что это была ложь. Этот юридический формальный жест был самым мощным, самым неожиданным шагом к примирению. Она не простила его. Но она публично, перед лицом власти и соседей, признала его сына частью своей семьи. Приняла на себя ответственность. Поставила точку в войне с прошлым. Теперь им предстояло как-то строить будущее. Не вместе, а рядом. Связанные не любовью, не прощением, а общей бедой, двумя детьми и этой новой, хрупкой, вынужденной связью, которую она только что узаконила своим гордым, отчаянным поступком.
Ночью, когда дети уснули, Никита вышел в сени покурить. Через некоторое время туда же вышла Лия, чтобы взять дров. Они стояли в темноте, освещённые только щелью из-под двери в горницу.
— Лия, — тихо сказал он. — Я… я никогда не перестану просить у тебя прощения. И никогда не перестану благодарить.
Она молчала, глядя на красную точку его самокрутки в темноте.
— Я не прощу, — наконец сказала она так же тихо. — Но, может быть… когда-нибудь… перестану каждый день вспоминать об этом с такой болью. Если ты… если ты действительно станешь другим. Не тем, кого я ждала. А просто… человеком. Которому можно доверять.
— Я буду стараться, — прошептал он, и его голос сорвался. — Клянусь памятью всех, кто там остался. Я буду.
— Не клянись, — резко оборвала она. — Просто делай. Год. Два. Десять. Покажи делами.
И, взяв полено, она ушла обратно в дом, оставив его одного в холодных, тёмных сенях, с новой, невероятно тяжёлой, но единственно возможной надеждой.
***
Весна в том году выдалась поздняя, но властная. Снег сошёл неожиданно быстро, обнажив чёрную, напитанную водой землю, и через несколько дней на проталинах у заборов зазеленела первая, острая на вкус травка. В доме Волковых наступило хрупкое, молчаливое перемирие, похожее на эти апрельские дни — уже не зима, но ещё и не лето, всё в движении, в переходе.
Решение Лии оформить опеку над Витей произвело эффект разорвавшейся бомбы, но не такой, как ожидалось. Шум, поднятый свекровью, понемногу улёгся. Оказалось, что «законность», даже такая причудливая, — сильный аргумент. Соседки перестали тыкать пальцами и шептаться у колодца. Одни решили, что Лия «мудро устроилась, раз уж мужик вернулся», другие — что она «святая, раз чужого ребёнка пригрела». И тех, и других это в итоге устраивало. В деревне выживали как могли, и чужая драма, переставшая быть скандалом, быстро становилась просто частью пейзажа.
Для Никиты это решение стало одновременно облегчением и новой тяжелой ношей. Теперь его долг был не только моральным, но и официальным. Он работал в лесу до седьмого пота, приносил домой почти весь заработок, откладывая лишь малую толику на махорку и самое необходимое. Вечерами он молча делал работу по дому: чинил плетень, латал прохудившуюся крышу сарая, мастерил Ане грубую, но прочную деревянную скамейку для кукол. Он почти не разговаривал с Лией без дела, но его присутствие стало не таким острым, колющим. Оно стало… привычным. Как скрип половицы в определённом месте.
Витя, окрепший за тёплые дни и регулярное (хоть и скудное) питание, начал вовсю ходить и даже бегать. Его первым осознанным словом, к всеобщему удивлению, стало не «папа», а «Ляля». Так он называл Лию. И это слово, сказанное доверчиво, с полной самоотдачей, каждый раз заставляло её сердце сжиматься странной, смешанной болью. Она не могла оттолкнуть этого мальчика. Она кормила его, укладывала спать, лечила ему насморк дедовским способом — паром над картошкой. И где-то в глубине души, в том месте, где ещё тлели угольки её материнства, эти заботы раздували слабый, тёплый огонёк. Она ловила себя на том, что улыбается его неуклюжим попыткам помочь ей подмести пол или поет ему колыбельную, когда он плохо засыпает. А потом, вспомнив всё, злостно хмурилась и становилась с Никитой ещё суше.
Аня же полностью приняла отца. Она стала его тенью: провожала до калитки утром, встречала вечером, с гордостью носила сплетённые им из луба куличики. Она, казалось, инстинктивно понимала, что ему нужна эта связь, эта ниточка, и протягивала её своей детской, неиспорченной рукой. Иногда Лия ревновала. Но чаще — с облегчением наблюдала, как дочь получает то, чего была лишена так долго: отцовское внимание, его сильные руки, подбрасывающие её к потолку, его терпеливые ответы на тысячи «почему».
Однажды в конце апреля, когда уже вовсю пели скворцы, а на огороде кое-где даже рискнули взойти посаженные под зиму лук и чеснок, произошёл случай, который всё перевернул.
Лия отправилась в лес за ранними побегами папоротника-орляка — их можно было вымочить и потом использовать в пищу вместо капусты. Аня упросилась с ней. Витя остался с Никитой, который в тот день не работал — была суббота.
Возвращались они уже затемно, с полными котомками. У самой околицы, где дорога шла по краю глубокого оврага, Аня, устав, поскользнулась на глинистой тропинке. Лия, которая шла впереди, обернулась на её вскрик и увидела, как дочь, мелькнув, исчезает за краем обрыва, катясь вниз по мокрому склону, заросшему кустами.
У Лии похолодело всё внутри. Бросив котомку, она, не раздумывая, бросилась следом, цепляясь за корни и камни. Аня лежала внизу, на небольшой полке, заливаясь тихим, испуганным плачем. К счастью, она упала удачно — только руки и лицо были в ссадинах, а нога неестественно подворачивалась под ней.
— Мама, ножка болит, — всхлипывала девочка.
Лия, дрожащими руками, попыталась ощупать ногу. Перелома, кажется, не было, но вывих или сильный ушиб — наверняка. Сама она не смогла бы поднять и вынести Аню по крутому склону. Паника, холодная и липкая, начала подбираться к горлу. Сумерки сгущались. Кричать бесполезно — дома были далеко, да и кто услышит?
И вдруг сверху, с края оврага, послышался голос:
— Лия! Аня! Вы здесь?!
Это был Никита. Он, видимо, забеспокоился, что они долго не возвращаются, и пошёл навстречу, оставив Витю с соседкой.
— Здесь! Внизу! Помоги! — закричала Лия, и в её голосе впервые за много месяцев прозвучала не сдержанность, а настоящая, неподдельная мольба.
Через минуту Никита, скользя и падая, был рядом. Его лицо в полумраке было серым от страха.
— Что случилось? Анютка, родная…
— Нога, — коротко сказала Лия. — Подняться не может.
Не говоря ни слова, Никита осторожно взял Аню на руки, прижал к себе.
— Держись за меня, — сказал он Лие. — Поднимемся.
Они карабкались медленно, тяжело. Никита одной рукой держал дочь, другой цеплялся за кусты и помогал Лие, которая то и дело скользила. В какой-то момент она оступилась и чуть не полетела вниз, но он резко, почти грубо, подхватил её за локоть, удержав.
— Осторожно! — его голос прозвучал резко, по-хозяйски. И в этом не было ни капли прежней вины или подобострастия. Была простая, ясная команда человека, который берёт на себя ответственность.
Когда они, наконец, выбрались наверх, все трое были в грязи, в царапинах и на грани полного изнеможения. Никита, не останавливаясь, понёс Аню домой, а Лия, спотыкаясь, шла рядом, держась за его шинель, чтобы не упасть от слабости.
Дома, при свете лампы, они осмотрели Аню. Вывих голеностопа. Никита, вспомнив армейские навыки, аккуратно, но твёрдо вправил сустав. Аня вскрикнула от боли и схватилась за его руку. Лия в этот момент стояла на коленях рядом, и её рука непроизвольно легла поверх руки дочери, сжимавшей руку отца. Получилось, что они вместе держали Аню, вместе утешали её. Их взгляды встретились над головой ребёнка. В его глазах Лия увидела ту же боль, ту же тревогу, что бушевали в её собственной груди. И что-то в этом взгляде было настолько знакомым, настолько… семейным, что у неё перехватило дыхание.
Позже, когда Аня, успокоенная и напоенная травяным чаем, заснула, а Витя давно сопел на лежанке, они сидели за столом. Лия шила, Никита чинил свой ремень. Тишина была уже не враждебной, а усталой, почти мирной.
— Спасибо, — тихо сказала Лия, не поднимая глаз от иглы.
— Не за что, — так же тихо ответил он. Потом, после паузы, добавил: — Я так испугался. Когда не нашёл вас дома… Показалось, что война вернулась и снова у меня всё отнимает.
Он сказал это просто, без надрыва. И в этой простоте была такая бездна пережитого ужаса, что Лия не выдержала и подняла на него глаза.
— Мне тоже было страшно, — призналась она. — Когда она упала… Я подумала, что не справлюсь одна.
— Ты не одна, — сказал он. И это не было просьбой или напоминанием. Это была констатация факта. Он здесь. Сын здесь. Они — вот эти двое спящих детей — здесь. И эта общая реальность, этот общий страх за ребёнка, наконец, перевесили груз прошлого.
Лия долго молчала, глядя на его склонённую, седеющую уже на висках голову.
— Знаешь, — начала она с неожиданной для себя мягкостью, — я сожгла все твои фронтовые письма. В тот день, когда получила письмо от Веры. Мне казалось, что сжигаю тебя. А сегодня… сегодня, когда ты вытащил нас оттуда, я подумала… Может, не всё нужно сжигать дотла. Может, из-под пепла тоже что-то прорастает. Что-то новое. Не такое, как раньше. Другое. Колючее, неудобное. Но живое.
Никита поднял на неё глаза. В них стояли слёзы.
— Я не прошу, чтобы оно было как раньше. Я не имею права. Я готов просто… быть здесь. Работать. Помогать. Видеть, как они растут. Если ты позволишь.
— Я уже позволила, — сказала Лия, и её голос дрогнул. — Когда оформила опеку. Я позволила тебе остаться в нашей жизни. Не в моей. В нашей. В жизни этих детей. А моя… моя жизнь теперь, видно, с этим связана. Одна ниточка порвалась. Другая… другая, может, и сплетётся. Со временем. Из другого материала. Не из любви. Из… из общей земли. Из этого оврага. Из страха за дочь. Из заботы о твоём сыне.
Она встала, подошла к окну. На дворе была тёмная, тёплая, по-весеннему влажная ночь. Где-то далеко кричала коростель.
— Весна, — сказала она вскользь.
— Да, — отозвался он. — Первая после войны, которую мы… все вместе встречаем.
Он не договорил «встречаем», но она поняла. Это была не победа. Не прощение. Не счастливый конец. Это была просто первая проталина. Трещина в лёднике обид и боли. Через неё пробивался слабый, неуверенный росток чего-то нового. Хрупкого. Непредсказуемого. Но своего.
Она обернулась и посмотрела на спящих детей, на этого измождённого, сломанного войной, но всё ещё сильного мужчину за столом. И впервые за долгие-долгие месяцы в её душе, рядом с привычной тяжестью, зародилось что-то, отдалённо напоминающее покой. Не счастье. Покой. Принятие. Понимание, что её путь теперь будет другим. Не таким, как мечталось. Но своим. И она готова была идти по нему. Не с ним за руку. А рядом. Шаг за шагом. День за днём. Пока рана не зарастёт рубцом, а из пепелища первой проталины не потянется к солнцу новая, упрямая жизнь.
Рекомендую вам почитать также рассказ: