Ложь пахнет «Чёрным Опиумом»
— Серег, а что это на тебе так странно пахнет? — спросил меня как-то мой напарник Игорь, когда мы разгружали паллеты с гипсокартоном.
— С меня? Да ничего не пахнет.
— Пахнет. — Игорь принюхался. — Духи какие-то бабские, сладкие. Ты что, на себе каталог «Л'Этуаль» везешь?
Я засмеялся тогда. А вечером, когда Лена, целуя меня в щеку перед сном, потянулась за стаканом воды, я поймал тот же шлейф. Терпкий, наглый, абсолютно чужой.
— Ты новые духи что ли купила?
— Что? А, это… — она отвернулась к раковине. — На работе все девчонки обалдели от новинки, «Чёрный Опиум» называется. Я попробовала. Ужас, да? Сейчас смою.
Она не смыла. И через неделю этот «Чёрный Опиум» стал ее постоянным ароматом. Как и «курсы по тайм-менеджменту» по средам. И «внезапные проверки» в филиале салона в другом районе по субботам.
Я бы, наверное, так и продолжал разгружать гипсокартон и игнорировать очевидное, если бы не звонок Дениса.
— Пап, ты где? Ты дома?
— На базе, сын. Машину разгружаем. Что случилось?
В трубке — долгая пауза. И тихий, сдавленный голос:
— Я только что маму видел. В «Шоколаднице» на Ленинградке. Она с каким-то… короче, не одна. Они… он руку на ее колене держал. Или она на его. Я не… я сразу ушел. Пап, ты там… всё нормально?
Мир не замер. Он резко сузился до точки в центре лба, где началась тупая, нарастающая боль. Я услышал, как сам говорю каким-то плоским, деловым тоном:
— Всё нормально, Ден. Наверное, коллега. Не парься. Домой скоро. Перезвоню.
Я положил трубку. Игорь, проходя мимо с коробкой, хмыкнул:
— Чего встал, директор? Разгружаем или спектакль смотрим?
— Игорь, — сказал я. — Уволь меня на сегодня. Срочно.
Он посмотрел на мое лицо и, не задавая вопросов, просто кивнул:
— Вали. Разберёмся.
Мы с Леной строили этот дом буквально. В прямом смысле. Познакомились, когда я, студент-заочник, подрабатывал разнорабочим на стройке её родителей. Она привезла им обед. Увидела меня, загорелого и в пыли, и протянула лишнюю котлету в пите.
— На, стройка, подкрепись, — улыбнулась.
Поженились. Копались как кроты. Я пошёл в продажи стройматериалов, она — в салон красоты у дома. Снимали квартиру-малосемейку, где ванная была размером с телефонную будку. Мечтали о своём. Родилась Алина, потом Денис. Выбили ипотеку на трёшку в спальном районе. Я днями пропадал на базе и на объектах, она вытаскивала детей и работу. Мы засыпали, не договорив фразы, и просыпались от детского плача. Общего у нас было много: ипотечный договор, график прививок, поломанный унитаз. А вот разговоров… Настоящих, не о том, «кто купит молока»… их как-то не осталось.
Когда дети выросли и разъехались, оказалось, что в этой трёшке страшно тихо. Не «звенящая тишина», нет. А какая-то ватная. Мы включали телевизор для фона. Говорили о практичных вещах.
— По счётчикам надо передать.
— На даче крышу протекает.
— Маме к врачу записаться.
Это был не диалог. Это был устный обмен служебными записками. И где-то в этом промежутке, в этой вате, и поселился тот самый «Чёрный Опиум».
Правда, которая оказалась дешевле гипсокартона
После звонка Дениса я не поехал домой. Я поехал в офис, сел за старый компьютер и начал копать. Не из благородных побуждений. Мною двигала какая-то животная, мутная злоба. Хотелось доказательств. Не для неё. Для себя. Чтобы уже точно знать.
Она была неосторожна. В браузере осталась открытой вкладка с почтой на каком-то левом ящике. Пароль был сохранён. Я вошёл. И нашёл не просто переписку. Я нашёл готовый сценарий моей жизни под кодовым названием «Неудачник».
Его звали Марк. «Маркусик», как она его называла. Фитнес-тренер. Её клиент. Их роману был год. Письма были полны той самой «лёгкости», которой, видимо, так не хватало в нашей жизни с ипотекой и унитазом.
«Сегодня опять он мне говорил про ремонт на даче. Я так устала от этого быта, Маркусь. Ты мое спасение».
«Когда я с тобой, мне снова двадцать. А с ним… я просто засыхаю, как цветок без воды».
«Не переживай насчёт его. Он ничего не видит. Он в своих плитах и сметах».
Я читал это, сидя в кресле за своим же рабочим столом, и чувствовал, как медленно превращаюсь в того самого «него» — глупого, слепого мужика, который разгружает гипсокартон, пока его жена пишет любовные письма другому. Боль пришла позже. Сначала было лишь леденящее, всепоглощающее чувство стыда. Стыда за свою недальновидность.
Я не стал ничего сохранять. Я просто вышел из того ящика, закрыл браузер и просидел в темноте офиса до утра. Думал о бетоне. О том, как он надёжен. Залил фундамент — и он стоит. Не пахнет чужими духами. Не пишет писем.
Разговор, которого не было
Я приехал домой под утро. Лена спала. Я сел на кухне и стал пить чай, которого не чувствовал на вкус. Она вышла часов в девять, уже собранная, в том самом «деловом» настроении, в котором ходила на «курсы».
— Ты где был? — спросила она, не глядя, наливая кофе.
— На базе. Срочный ночной завоз был, — соврал я легко и привычно. Мы оба стали мастерами вранья.
— А. Ладно. Я сегодня задержусь, у нас инвентаризация.
— В среду? — уточнил я. — Раньше инвентаризации по понедельникам были.
Она резко обернулась, кофе расплескалось на столешницу.
— Что за допрос? План поменяли, не в курсе? Если тебе больше заняться нечем…
— Мне есть чем заняться, — перебил я её, и голос прозвучал тише, чем я ожидал. — Я вчера разговаривал с Денисом.
Она замерла с тряпкой в руке. Спина стала очень прямой.
— И что такого вы обсуждали?
— Он тебя видел. В «Шоколаднице». С кем-то. Молодым. С тем, от кого пахнет «Чёрным Опиумом», да?
Тишина стала плотной, как стена. Она медленно выпрямилась, не оборачиваясь.
— Я не обязана отчитываться за каждый свой обед.
— Нет, не обязана, — согласился я. — Ты обязана была сказать мне полтора года назад, когда впервые пошла с ним на обед. А не врать про курсы и инвентаризации. Не кормить меня завтраками про «устала» и «не видишь ты ничего». Ты просто должна была сказать: «Всё, Серёжа, конец. Я полюбила другого».
Она наконец обернулась. Лицо было не испуганным. Оно было… раздражённым. Как будто я помешал ей важным делам.
— И что? Сказала бы я тебе это полтора года назад — что изменилось бы? — её голос был холодным и ровным. — Ты бы так же сидел на кухне и пил чай. Только теперь без меня. Разница небольшая. Ты и сейчас один сидишь, по сути.
Вот это было по-настоящему больно. Не факт измены. А эта ледяная, беспощадная точность. Она была права. Мы уже давно жили врозь под одной крышей. Её предательство лишь поставило жирную точку в тексте, который мы оба перестали читать.
— Уходи, Лена, — сказал я. — Сегодня же. К своему Маркусику.
— У меня его вещи…
— Собери. Можешь приехать за остальным, когда меня не будет. Ключи оставь под ковриком.
Она смотрела на меня несколько секунд, будто ожидая истерики, слёз, скандала. Но во мне была только усталость, тяжелее тех самых паллет с гипсокартоном.
— Хорошо, — коротко бросила она и ушла в спальню собирать чемоданы.
После нас
Первое, что я сделал после того, как хлопнула входная дверь, — включил во всю громкость «Арию». Ту самую, что слушал в двадцать лет. Потом пошёл в магазин, купил банку маринованных огурцов, палку копчёной колбасы и бутылку дешёвого портвейна. Устроил себе пир на весь мир. Ел, слушая тяжёлый рок, и смотрел в потолок. Не плакал. Просто был пустой.
Наутро жизнь не переменилась. Надо было ехать на базу, разгружать плитку. Игорь, увидев меня, хлопнул по плечу:
— Жив, братан? Похмельный вид, кстати.
— Развод, — выдохнул я.
— Понятно. — Он помолчал. — Будешь разгружать или в офисе похоронную музыку слушать?
— Буду разгружать. Проще.
Так и пошло. Дни на базе, вечера в пустой квартире. Дети звонили, приезжали. Алина пыталась «мирить», пока не наткнулась в инстаграме на фото мамы с тем самым Марком на курорте. После этого просто сказала: «Пап, держись». Денис мрачнел и молча помогал мне с ремонтом машины. Мы сидели в гараже, он крутил гайки, а я подавал инструмент. Разговаривали о карбюраторах. Это было лучше любой психотерапии.
А потом случилась ерунда. Я сорвался с лестницы на складе и сломал руку. Гипс. Две недели дома. И вот тут, в этой вынужденной тишине, меня настигло. Не отчаяние, а какая-то вселенская, оглушительная скука. От себя. От этих стен. От будущего, которое виделось как бесконечная вереница дней на базе и вечеров перед телевизором.
Не гитара. Собака.
Я никогда не хотел собаку. Лена была против шерсти. Но, выйдя из травмпункта с гипсом, я пошёл не домой. Я поехал в приют. Без мыслей, без плана. Просто поехал.
В вольере сидел огромный, неуклюжий пёс, помесь, кажется, овчарки и медведя. Он не лаял. Он смотрел. И в его глазах была точно такая же усталая, мужская тоска. Я ткнул пальцем в его сторону:
— Этого.
— Васю? — удивилась волонтёр. — Он у нас три года. Никто не берёт. Характер сложный.
— Мне с характером проще, — сказал я. — Беру.
Вася разрушил мою пустую жизнь за два дня. Он не давал скучать. Требовал гулять с ним в шесть утра, даже с гипсом. Жрал тапки. Пускал слюни на диван. И как-то вечером, когда я в сотый раз вытирал лужу и ругался, а он виновато вилял обрубком хвоста, я вдруг рассмеялся. Впервые за многие месяцы. Искренне, до слёз. Этот тупой, вонючий пёс вернул меня в реальность, где есть не только предательство и боль, но и мокрый нос под локтем, и радость от простой прогулки в парке.
Марина. И никакой романтики.
С Мариной я познакомился из-за Васюки. Вернее, из-за его лапы, которую он рассекал о стекло. В ветклинике была очередь, и мы сидели в коридоре — я, хромающий Вася, и хрупкая женщина с котом в переноске.
— Красавец, — кивнула она на Васю.
— Убийца тапок, — поправил я.
— Это тоже ценно. Мой вот мышей ловит. Тапки дороже мышей?
Мы разговорились. Оказалось, она бухгалтер на небольшом заводе. Её кот, по имени Барсик, был мастером по побегам и падениям с балкона. У неё была взрослая дочь-студентка. И такая же невесёлая история за спиной.
Мы не пошли в кафе. Не обменялись страстными взглядами. Мы просто стали иногда переписываться: фото Васюки, фото Барсика, советы по ветклиникам. Потом она как-то спросила: «А как с рукой, тяжело одного с собакой?». И стала иногда приходить, чтобы погулять с Васей, пока я был на базе. Потом осталась на ужин. Простые макароны с котлетой.
Сейчас она живёт здесь. Не «переехала» в романтическом смысле. Сначала остались её тапочки. Потом — зарядка от ноутбука. Потом она привезла Барсика. Мы не «строили отношения». Мы просто… обустраивали общий быт. С двумя животными, графиком дежурств по кухне и совместной поездкой в Икею за новым диваном, потому что старый Вася окончательно добил.
Как-то вечером, раскладывая пасьянс на столе, она сказала, не глядя на меня:
— Знаешь, у меня от бывшего мужа одна травма — я не могу слушать, когда мужчины громко сморкаются. У тебя есть такие пунктики?
Я подумал.
— Есть. «Чёрный Опиум». Духи такие.
— Поняла, — кивнула она. — Запрещёнка.
И всё. Никаких расспросов. Никакой терапии. Просто — «поняла». Это было дороже любых клятв.
Что в сухом остатке?
Лена? Живёт с тем самым Марком. Слышал, они снимают квартиру. Игорь видел их в торговом центре, сказал: «Она, братан, постарела как-то. И он не мальчик уже». Мне всё равно. Искренне. Она стала просто фактом моей биографии, как аппендицит, который вырезали.
Я не нашёл «себя» и не обрёл «вторую молодость». Я стал просто старше. И, кажется, чуть мудрее. Я понял, что прочный фундамент — не гарантия, что дом будет тёплым. Что иногда нужно не ремонтировать трещины, а признать: здание аварийное, пора выходить на улицу. И что на улице, как ни странно, тоже бывает неплохо. Особенно если с тобой лохматый пёс, женщина, которая понимает про «запрещёнку», и работа, которую ты, в конце концов, не ненавидишь.
Денис недавно спросил: «Пап, а ты не боишься, что всё повторится?».
Я посмотрел на Васю, который грёб лапами во сне, и на Марину, спорящую с дочкой по телефону из-за сессии.
— Нет, — ответил я. — Потому что теперь я не боюсь, что закончится. Всё когда-нибудь заканчивается. Главное — чтобы пока идёт, было честно. Хотя бы перед самим собой.
---
А у вас был в жизни момент, когда всё рухнуло в один день? Не из-за громкой драмы, а из-за тихого, будничного звонка, запаха или фразы, которая перевернула всё с ног на голову? И что — или кто — помог из этой ямы вылезти? Не стесняйтесь, выкладывайте в комментах — иногда чужая история, как костыль, помогает встать на ноги.