Прослеживаются некоторые прямые связи между Карлом Брюлловым и Лермонтовым. Внимательный читатель отечественной классической прозы мог заметить, что Михаил Юрьевич упомянул «Последний день Помпеи» в незавершённом романе «Княгиня Лиговская», начатом им в 1836 году:
«Если вы любите искусство, то я могу сказать весьма приятную новость: картина Брюллова «Последний день Помпеи» едет в Петербург. Про неё знала вся Италия, французы её разбранили».
Судя по всему, Лермонтов явно знал об отзывах как минимум парижской прессы. Михаил Юрьевич и Карл Брюллов были лично знакомы. И не просто знакомы. Сохранился двойной портрет работы Брюллова, на котором изображены Лермонтов и Андрей Карамзин. Что и говорить, колоритная история, объединяющая три примечательные личности: художника, поэта, которому приписывают, возможно небезосновательно, четверостишие про художника с его шедевром, и одного из сыновей историка Николая Михайловича Карамзина. Чтобы прояснить внимание к Андрею Карамзину, скажу: это он в 1846 году женился на Авроре Демидовой (урожд. бар. Шернваль), уже упомянутой знаменитой светской красавице, вдове Павла Демидова.
Светское общество их брак видело неравным, считалось, что он объяснялся выбором не мужчины, а женщины — сердечным влечением Авроры к Карамзину. Она была на несколько лет старше, имела маленького сына и была значительно богаче Андрея. Предыдущий её муж в переводе своего гражданского чина на армейский числился бы генералом, а Карамзин был всего лишь гусарским полковником, без титула и состояния. Андрей Карамзин станет четвёртой, если не ошибаюсь, смертью, постигавшей мужчин вокруг роковой красавицы Авроры.
Короткая история жизни Андрея Карамзина будет неполной, если мы пройдём мимо по тем временам чисто житейского эпизода — он посредничал вместе с Нащокиным в конфликте Пушкина со своим университетским приятелем графом Соллогубом, в результате чего дуэль не состоялась… В следующий раз Пушкин дрался с Дантесом.
С Карлом Брюлловым и его картиной связана ещё одна литературная история. Она соотносится с именем Гоголя, автором сатирической пьесы «Ревизор». Казалось бы, что может быть общего у трагического в своей основе живописного полотна «Последний день Помпеи», воссоздающего одну из страниц истории Италии, и комедии, по сути, фарса, в котором за уездным городком обозначена вся Россия?
Традиционно разговоры идут о сюжете, подсказанном Николаю Васильевичу Александром Пушкиным. Подтверждением этому служат воспоминания Владимира Соллогуба. Первое чтение комедии произошло в январе 1836 года. Автор тогда познакомил с новым произведением Василия Жуковского, Александра Пушкина, Петра Вяземского, Ивана Тургенева и многих других приглашённых литераторов. Опять же из воспоминаний: Пушкин во всё время чтения катался от смеха.
Но мы сейчас не о сюжете, не о персонажах, не о сатирической направленности пьесы, не о знаменитых словах Николая I после премьеры «Ревизора»: «Ну и пьеса! Всем досталось, а мне более всех!», а о финальных строках Пятого действия. Каждый знакомый со школьной программой помнит:
Явление последнее
Те же и жандарм.
Жандарм. Приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник требует вас сей же час к себе. Он остановился в гостинице.
Произнесённые слова поражают как громом всех. Звук изумления единодушно излетает из дамских уст; вся группа, вдруг переменивши положение, остаётся в окаменении.
Немая сцена
Городничий посередине в виде столба, с распростёртыми руками и закинутою назад головою. По правую сторону его жена и дочь с устремившимся к нему движеньем всего тела; за ними почтмейстер, превратившийся в вопросительный знак, обращённый к зрителям; за ним Лука Лукич, потерявшийся самым невинным образом; за ним, у самого края сцены, три дамы, гостьи, прислонившиеся одна к другой с самым сатирическим выраженьем лица, относящимся прямо к семейству городничего. По левую сторону городничего: Земляника, наклонивший голову несколько набок, как будто к чему-то прислушивающийся; за ним судья с растопыренными руками, присевший почти до земли и сделавший движенье губами, как бы хотел посвистать или произнесть: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» За ним Коробкин, обратившийся к зрителям с прищуренным глазом и едким намёком на городничего; за ним, у самого края сцены, Бобчинский и Добчинский с устремившимися движеньями рук друг к другу, разинутыми ртами и выпученными друг на друга глазами. Прочие гости остаются просто столбами. Почти полторы минуты окаменевшая группа сохраняет такое положение. Занавес опускается.
В известной мере немая сцена, когда актёры остаются в окаменении, можно представить как вариант современной голограммы. Но ничего похожего на технологии, будоражащие сегодня фантазии создателей спектаклей, тогда не существовало. А желание соединить в заключительной сцене спектакля все сюжетные линии у автора было. Случилось так, что именно в это время Гоголь находился под впечатлением от «Последнего дня Помпеи».
Сила и выразительность застывших эмоций людей, их лица, фигуры, позы, понимал прозаик, свидетельствуют об их внутреннем состоянии лучше всяких слов. В результате немая сцена в «Ревизоре» (при этом позы, мимика и жесты всех персонажей отличаются, что подчёркивает их индивидуальные личностные качества) становится кульминационным моментом, самым, как ни парадоксально, красноречивым и выразительным.
Все стоят, как громом поражённые, и каждый замерший в выразительной позе на полторы минуты (очень продолжительный отрезок сценического времени) оказывается актёром театра пантомимы. В один миг, словно по щелчку пальцев, происходит перемена жанрового пространства. Немая сцена в «Ревизоре»* является ещё и массовой, но это «многоголосие» не разрушает впечатления художественной целостности театральной картины. Зато каждого актёра зритель успевает внимательно рассмотреть, словно какую-нибудь фигуру на полотне художника, выставленном в музейной экспозиции.
* Гоголь стал первым русским драматургом, использовавшим приём паузы, который после него успешно применяли многие режиссеры, сценаристы и писатели.
У кого-то, смею думать, уже возник вопрос: не кажется ли автору повествования о графине Самойловой это сюжетное «отступление» про гоголевскую немую сцену бесконечно далёким от самой Юлии Павловны? Нет, не кажется! Объясняю, надеюсь, доступно: не было бы немой сцены не существуй «Последнего дня Помпеи». Не было бы картины Брюллова, какой мы её знаем, без Юлии Самойловой, которая пробудила в нём остроту чувств и вдохновение, позволившие Карлу Павловичу достичь духовно-исторических высот. Без Музы художника и «Последний день Помпеи» оказался бы совсем иным, и сам художник Брюллов был бы совсем другим художником.
Сопоставим судьбы двух работ мастера: триумф после «Последнего дня Помпеи» и справедливые слова Бенуа об «Осаде Пскова», назвавшего её самой неудачной картиной кисти недавнего триумфатора. В этом смысле Карла Великого можно назвать художником одной картины. Потому что даже как портретист в памяти потомком он остаётся прежде всего холстами, так или иначе связанными с именем графини Самойловой. Исключений немного: «Итальянский полдень» (1823), «Портрет графа А.К. Толстого в юности (1836), «Портрет В.А. Жуковского» (1838), «Портрет баснописца И.А. Крылова» ((1839, незавершённый) и графический рисунок «Портрет певицы Полины Виардо» (1844), «Автопортрет» (1848, написан за 1 сеанс в течение нескольких часов). Совсем немного, если учесть множественность портретов, созданных им.
Творчество — всё же процесс не только сложный, но даже таинственный. В какие-то моменты пишется, в другие — нет. Можно смело сказать: когда Самойлова была рядом с Большим Карлом, ему писалось. Она не просто пробуждала в нём страсть, она рождала в нём творческое вдохновение.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
Как и с текстом о Пушкине, документальное повествование о графине Юлии Самойловой я намерен выставлять по принципу проды. Поэтому старайтесь не пропускать продолжения. Следите за нумерацией эссе.
События повествования вновь возвращают читателей во времена XVIII—XIX веков. Среди героев повествования Григорий Потёмкин и графиня Юлия Самойлова, княгиня Зинаида Волконская и графиня Мария Разумовская, художники братья Брюлловы и Сильвестр Щедрин, самодержцы Екатерина II, Александр I и Николай I, Александр Пушкин, Михаил Лермонтов и Джованни Пачини. Книга, как и текст о Пушкине, практически распечатана в журнальном варианте, здесь впервые будет «собрана» воедино. Она адресована тем, кто любит историю, хочет понимать её и готов воспринимать такой, какая она есть.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—265) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 308. Современники-художники прозвали картину «яичницей»
Эссе 262. Некто в неприличном виде шёл, обнявшись с татарином, покупал груши и на виду у всех ел