По какой причине командующий русскими войсками в ходе Русско-турецкой войны генерал от инфантерии И. Ф. Паскевич разрешил Пушкину прибыть в действующий корпус? Документально подтвердить мотивы его согласия не представляется возможным. Но предположений существует два. Наблюдать за опальным поэтом удобнее, когда он рядом. (Распоряжение поступило надзирать, а не выслать обратно — начальству там, наверху, всегда виднее, что делать.) Другой мотив, в каком мало сомнений, самолюбивая надежда новоиспечённого графа, что Пушкин воспоёт его воинские подвиги. Главнокомандующий действующей армией, единственный в истории полный кавалер одновременно двух орденов — Св. Георгия и Св. Владимира, один из четырёх полных кавалеров ордена Св. Георгия, обладатель самой большой в истории Российской империи единовременной денежной награды в один миллион рублей ассигнациями, был удачливым и потому прославленным полководцем, не лишённым огромного честолюбия.
По прибытии в Тифлис Пушкин сообщил об этом Н. Н. Раевскому-младшему, понимая, что без помощи одного из своих близких друзей, которому он посвятил поэму «Кавказский пленник» и стихотворение «Андрей Шенье», ему сложно что-либо предпринять. Как-никак Раевский был не последней здесь фигурой. Со своим полком он принимал активное участие в русско-персидской и русско-турецкой войнах и за отличия был в 26-летнем возрасте удостоен звания генерала.
Дожидающийся ответа от Раевского Пушкин среди горожан вызывал всеобщее внимание, сравнимое разве что (современному читателю будет понятно сравнение) с появлением Филиппа Киркорова в Ялте со своим шоу «Я». В воспоминаниях князя Е. О. Палавандова (в записи С. В. Максимова) можно прочитать, как он был прямо-таки шокирован поведением Пушкина, который пробыл в Тифлисе всего одну неделю, а заставил говорить о себе и качать головами не один год потом:
«Ежедневно производил он странности и шалости, ни на кого и ни на что не обращая внимания. Всего больше любил он армянский базар, — торговую улицу, узенькую, грязную и шумную… Отсюда шли о Пушкине самые поражающие вещи: там видели его, как он шёл обнявшись с татарином, в другом месте он переносил в открытую целую стопку чурехов.
На Эриванскую площадь выходил в шинели, накинутой прямо на ночное бельё, покупая груши, и тут же, в открытую и не стесняясь никем, поедал их… Перебегает с места на место, минуты не посидит на одном, смешит и смеётся, якшается на базарах с грязным рабочим муштаидом и только что не прыгает в чехарду с уличными мальчишками».
Вы ж понимаете, странности несусветные: некто в неприличном виде (забыв, что он не у себя в Михайловском) шёл, обнявшись с татарином, покупал груши и на виду у всех ел. Последнее для грузинского князя, ну, совсем немыслимо. А уж когда он позже увидел Пушкина на обеде у Паскевича, перед которым все трепетали, то и вовсе был донельзя обескуражен. Приезжий вёл себя совершенно на равных с самим главнокомандующим:
«То подойдёт к графу, то обратится к графине, скажет им что-нибудь на ухо, те рассмеются, а графиня просто прыскала от смеха».
И это в то время, когда «даже генерал-адъютанты выбирали время и добрый час», чтобы обратиться к главнокомандующему с докладом.
«А тут, помилуйте, какой-то господин безнаказанно заигрывает с этим зверем и даже смешит его. Когда указали, что он русский поэт, начали смотреть на него, по нашему обычаю, с большею снисходительностью».
Действительно, какой с поэта спрос!
Однако разрешение от И. Ф. Паскевича последовало лишь на посещение города-крепости Карс. Добравшись до него, Пушкин узнал, что к этому времени лагерь русской армии покинул Карс, переместившись в сторону противника. Он принимает решение «проявить непослушание» и догнать армию в лагере, расположенном в 25-ти верстах от крепости на берегу Карс-чая.
Далее было так, как обычно случается в анекдоте, похожем на правду, или как следует из рассказа самого поэта, очень смахивающего на очередную легенду. Для выезда из Карса Пушкину, чтобы получить лошадей, было необходимо представить офицеру, ведавшему хозяйственными делами, письменное предписание с разрешением следовать в действующую армию. Такового у Пушкина не было, но он:
«Судя по азиатским чертам его лица, не почёл я за нужное рыться в моих бумагах и вынул из кармана первый попавшийся мне листок. Офицер, важно его рассмотрев, тотчас велел привести его благородию лошадей по предписанию и возвратил мне мою бумагу: это было послание к калмычке, намаранное мною на одной из кавказских станций».
Пишет ли здесь Александр Сергеевич истинную правду или следует той манере, про которую говорят: соврёт не дорого возьмёт (она для Пушкина совсем не редкость), рассуждать не берусь. Но в русский лагерь он прибыл. Произошло это — дело случая —13 июня, в день, когда войско получило приказ идти на Арзрум.
Вскоре Пушкин был уже в палатке Николая Николаевича Раевского-младшего. Оказавшись в Отдельном Кавказском корпусе, с русскими войсками поэт дошёл до Арзрума. Сразу надо сказать, что «попробовать своей сабли над турецкою башкою» Пушкину не удалось. Но труса не праздновал — это признали все. Об этом в «Путешествии в Арзрум…» ничего не сказано. Однако, по воспоминаниям очевидцев, оказавшись как-то в самой гуще перестрелки и атак русских и турок, он не остался в роли наблюдателя, а смешался с цепью казаков и, схватив пику одного из убитых казаков, устремился на турок.
Рассказ об этом эпизоде можно встретить в воспоминаниях Н. И. Ушакова, которому довелось быть очевидцем события:
«Поэт, в первый раз услышав около себя столь близкие звуки войны, не мог не уступить чувству энтузиазма. В поэтическом порыве он (Пушкин) тотчас выскочил из ставки, сел на лошадь и мгновенно очутился на аванпостах. Опытный майор Семичев, посланный генералом Раевским вслед за поэтом, едва настигнул его и вывел из передовой цепи казаков в ту минуту, когда Пушкин, одушевлённый отвагою, столь свойственной новобранцу-воину, схватив пику подле одного из убитых казаков, устремился против неприятельских всадников. Можно поверить, что донцы наши были чрезвычайно изумлены, увидев перед собою незнакомого героя в круглой шляпе и в бурке».
Откликом на этот эпизод явилось стихотворение «Делибаш» и рисунок в альбоме Елизаветы Николаевны Ушаковой, сделанный рукою поэта после возвращения из Арзрума осенью 1829 года. На нём Пушкин изобразил себя на коне, с копьём в руках, в круглой шляпе и бурке.
Впрочем, есть и свидетельство ещё одного очевидца — А. С. Гангеблова, декабриста, переведённого в чине поручика в Отдельный Кавказский корпус:
«Другая интересная особенность кампании 1829 года — это участие в ней поэта Пушкина. Паскевич очень любезно принял Пушкина и предложил ему палатку в своём штабе, но тот предпочёл не расставаться со своим старым другом Раевским: с ним и занимал он палатку в лагере его полка, от него не отставал и при битвах с неприятелем. Так было, между прочим, в большом Саганлугском деле. Мы, пионеры, оставались в прикрытии штаба и занимали высоту, с которой, не сходя с коня, Паскевич наблюдал за ходом сражения. Когда главная масса турок была опрокинута и Раевский с кавалерией стал их преследовать, мы заметили скачущего к нам во весь опор всадника: это был Пушкин в кургузом пиджаке и маленьком цилиндре на голове; осадив лошадь в двух-трёх шагах от Паскевича, он снял свою шляпу, передал ему несколько слов Раевского и, получив ответ, опять понёсся к нему же, Раевскому».
Адъютант Раевского штаб-ротмистр М. В. Юзефович позже вспоминал:
«Как теперь вижу его, живого, простого в обращении, хохотуна, очень подвижного, даже вертлявого, с великолепными большими, чистыми и ясными глазами, в которых, казалось, отражалось всё прекрасное в природе, с белыми, блестящими зубами, о которых он очень заботился, как Байрон. Он вовсе не был смугл, ни черноволос, как уверяют некоторые, а был вполне белокож и с вьющимися волосами каштанового цвета… В его облике… не было того, что оправдывало бы его стих о самом себе: «Потомок негров безобразный».
Напротив того, черты лица были у него приятные, и общее выражение очень симпатичное. Его портрет, работы Кипренского, похож безукоризненно. В одежде и во всей его наружности была заметна светская заботливость о себе. Носил он и у нас щегольской чёрный сюртук, с блестящим цилиндром на голове; а потому солдаты, не зная, кто он такой, и видя его постоянно при Нижегородском драгунском полку, которым командовал Раевский, принимали его за полкового священника и звали драгунским батюшкой. Он был чрезвычайно добр и сердечен».
Что ни говори, глядеть на поэтов можно по-разному, и видеть при этом совершенно разное. Результат, конечно, зависит от того, на кого глядят, но в не меньшей мере и от того, кто глядит.
19 июля Пушкин пришёл проститься с Паскевичем. По одной версии тот предлагал ему остаться и быть «свидетелем дальнейших предприятий». По другой — именно главнокомандующий потребовал незамедлительного отъезда поэта ввиду его встреч с ссыльными декабристами.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—260) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное: