Елена Еркеблановна стояла перед зеркалом в прихожей и не узнавала собственных рук. Когда они успели стать такими — узловатыми, с выступившими венами, со старческими пятнами у основания пальцев? Эти руки держали двоих младенцев, месили тесто, гладили лбы в лихорадке, подписывали школьные дневники. А сегодня они должны были либо подписать отказ от наследства, либо окончательно разрубить то, что еще связывало ее со старшим сыном. В сумке, прижатой к груди, лежала папка с документами — бумага, которая должна была стать либо миром, либо войной.
Сорок дней прошло, как не стало Виктора. Муж ушел тихо, во сне, оставив после себя не только светлую память, но и нерешенные имущественные вопросы, которые назревали годами. Елена знала: разговор будет тяжелым. Но она не подозревала, насколько.
Путь до элитного жилого комплекса «Riverside Park», где обитал Максим, занял полтора часа на автобусе и метро. Здесь все дышало деньгами: отполированный гранит у входа, живые пальмы в кадках, консьерж в форменном костюме, который смотрел на нее так, словно оценивал, достаточно ли она прилична для этого дома.
Дверь открыла Ирина. Невестка, как всегда, выглядела безупречно: свежая укладка, маникюр цвета nude, домашний костюм из плотного трикотажа, который стоил, наверное, как месячная пенсия Елены Еркеблановны.
— О, вы уже здесь? — вместо приветствия бросила Ирина, посторонившись. — Проходите. Максим в кабинете, сейчас выйдет. Бахилы вон там, в корзинке.
Елена молча натянула синие полиэтиленовые мешочки на свои сапоги. Раньше она пыталась обижаться на такие мелочи, но теперь это казалось несущественным. В глубине квартиры слышался детский смех и звук работающего телевизора.
— Бабушка пришла! — в коридор выбежал пятилетний Коля. Он был в пижаме с динозаврами, волосы растрепаны, щеки раскрасневшиеся.
— Здравствуй, мой хороший, — лицо женщины просветлело. Она потянулась, чтобы обнять внука, но Ирина ловко перехватила ребенка за плечо.
— Коленька, не висни на бабушке, она с улицы. Иди в свою комнату, нам надо поговорить о взрослых делах.
Мальчик послушно кивнул и убежал, даже не взглянув на бабушку во второй раз. Елена вздохнула, сняла пальто и прошла в гостиную. Здесь все дышало достатком и холодным, журнальным уютом. Ни одной лишней вещи, ни одной пылинки. На огромном стеклянном столе стояла ваза с искусственными цветами и массивная бронзовая статуэтка всадника — подарок партнеров Максима по бизнесу. В воздухе висел приторный запах ароматических свечей — ваниль с сандалом.
Максим вышел через пару минут. Он был в белой рубашке, расстегнутой на вороте, и с телефоном в руке. Сыну было тридцать восемь, но за последние годы он изменился: раздался в плечах, появилась складка на затылке, в его взгляде появилось что-то жесткое, оценивающее, чего Елена раньше не замечала или боялась замечать.
— Привет, мам, — он кивнул, не убирая телефон в карман. — Ну что, принесла бумаги? Давай сразу к делу, у меня через час видеоконференция с инвесторами, времени в обрез.
— Здравствуй, сынок. Принесла, — Елена села на краешек кожаного дивана, положив сумку на колени. — Только давай сначала чаю попьем? Я ведь с кладбища еду, к отцу заходила.
Максим поморщился, словно от зубной боли.
— Мам, ну какой чай? Мы же все обсудили по телефону. Ты оформляешь отказ от наследства в мою пользу, мы продаем отцовскую двухкомнатную, деньги пускаем на расширение склада. Я тебе уже объяснял: сейчас идеальный момент, конкуренты обанкротились. А тебе мы будем выделять ежемесячное содержание. Ни в чем нуждаться не будешь.
Ирина, прислонившись к дверному косяку, внимательно следила за свекровью, скрестив руки на груди. В ее взгляде читалось нетерпение.
Елена Еркеблановна медленно расстегнула молнию сумки и достала папку. Руки ее слегка дрожали, но голос прозвучал твердо:
— Максим, ты меня, видимо, не слышал. Или не хотел слышать. Мы с отцом еще пять лет назад решили: наша квартира достанется Андрею.
В комнате повисла тишина. Часы на стене негромко тикали. Максим медленно положил телефон на стол, экран погас.
— Кому? — переспросил он, хотя прекрасно расслышал имя младшего брата. — Этому неудачнику?
— Не смей так говорить о брате, — Елена выпрямилась. — Андрей работает врачом на скорой помощи, он людей спасает. У него двое детей — Катя восьми лет и Соня пяти, — и они вчетвером ютятся в однокомнатной квартире у тещи. А у тебя, Максим, две квартиры в центре под сдачу, эта, трехкомнатная, и дом в Подмосковье. Тебе мало?
— При чем тут «мало» или «много»? — голос сына начал повышаться, в нем зазвенели истеричные нотки. — Я пахал как проклятый, чтобы все это иметь! Открыл склад стройматериалов, когда никто не верил. Прогорел, поднялся. Кредиты выплачивал, ночей не спал. А Андрей твой палец о палец не ударил, чтобы вылезти из нищеты. И теперь вы с отцом решили ему все на блюдечке преподнести? Это несправедливо!
Елена помолчала. Во рту пересохло — она с утра ничего не ела, только выпила кофе перед выходом. Папка давила на колени тяжелым грузом.
— Справедливость, сынок, это когда родители помогают тому, кому тяжелее, — тихо ответила мать. — Отец болел последние два года. Кто к нам ездил каждую неделю? Кто уколы делал? Кто ночами дежурил, когда у него приступы были? Андрей. Брал отгулы, недосыпал. А ты, Максим, только деньги на карту кидал раз в месяц. Спасибо, конечно, деньги были нужны на лекарства, но отцу нужно было внимание. Живое участие.
— Я работал! — рявкнул Максим, вскакивая с кресла. Он начал мерить шагами комнату. — Я зарабатывал деньги, в том числе и на ваши лекарства! Или ты думаешь, эти тридцать тысяч в месяц с неба падали? Я кормил троих!
— Мы благодарны, — кивнула Елена. — Но воля отца была однозначной. Квартира — Андрею. Машина и дача — мне. Тебе — ничего, потому что у тебя и так все есть. Отец считал, что мы дали тебе главное — образование и старт. Первую квартиру мы тебе купили на окраине, помнишь? Однокомнатную, на последние сбережения.
— То была конура в Бутово! — фыркнула Ирина, вступая в разговор. — Мы ее продали за копейки.
Елена посмотрела на невестку долгим, усталым взглядом.
— Та квартира сейчас стоит пять миллионов, Ирина. И для старта молодому парню в две тысячи девятом это было роскошью. Андрей и такого не получил.
Максим резко остановился напротив матери. Его лицо покраснело, вены на шее вздулись.
— Значит, так, — процедил он сквозь зубы. — Мне плевать, что там отец надумал перед смертью. Он был уже не в себе, таблетками накачан. Ты сейчас едешь со мной к нотариусу и пишешь дарственную. Или отказ от наследства. Мне все равно, как это будет оформлено. Но квартира будет моей. Это дело принципа. Я старший сын!
— Нет, — Елена Еркеблановна покачала головой и прижала папку к груди. — Я не предам память отца и не обделю Андрея. Квартира будет оформлена по закону и по совести.
— По совести?! — взревел Максим.
То, что произошло дальше, Елена запомнила как в замедленной съемке. Сын подскочил к ней, схватил за плечи и резко тряхнул. Папка выпала из рук и упала на пол, бумаги веером разлетелись по паркету.
— Ты меня слышишь?! — кричал он, тряся ее снова и снова. Пальцы впивались в плечи, и было больно. — Ты что, совсем?! Я тебя всю жизнь обеспечивал! Все лучшее тебе!
В этот момент в комнату забежал Коля, видимо, привлеченный криками. Он замер у двери, глядя на отца.
— Папа, не надо! — тоненько закричал Коля и заплакал, закрывая лицо ладошками.
Этот детский крик, казалось, на мгновение протрезвил Максима. Он разжал руки и отступил на шаг, тяжело дыша, глядя то на мать, то на перепуганного сына.
Ирина, которая все это время стояла в стороне, даже не дернулась, чтобы остановить мужа или увести ребенка. Она лишь криво усмехнулась, глядя на Елену, которая не шелохнулась:
— Ну что, поняли наконец, Елена Еркеблановна? Довели мужика? Неужели эта двухкомнатная стоит того, чтобы с сыном отношения рвать? Подписывайте, и разойдемся миром.
Елена медленно присела, собрала бумаги с пола. Руки не дрожали. Внутри что-то оборвалось — будто тонкая, но прочная нить, которая связывала ее с этим домом, с этим человеком, просто лопнула. Страха не было. Была только пустота и ясность.
Она медленно встала. Ноги казались ватными, но спина сама собой выпрямилась.
— Я все поняла, Ирина, — тихо сказала Елена. — Я поняла, что у меня больше нет старшего сына.
Она повернулась к Максиму. Тот стоял, опустив голову, тяжело дыша. Его трясло.
— Ты схватил меня, — констатировала она без эмоций. — Из-за квадратных метров. При своем ребенке.
Ей вдруг вспомнилось, как маленький Максим, лет семи, заступился за трехлетнего Андрюшу во дворе, когда старшие мальчишки отняли у него машинку. Максимка тогда получил синяк под глазом, но игрушку вернул. Пришел домой гордый. «Я же старший, мам. Я должен защищать».
Где тот мальчик? Когда он исчез?
— Мам, не начинай... — прохрипел Максим, не поднимая глаз. — Ты сама виновата. Уперлась...
Елена смотрела на него и вдруг поняла: она сейчас на мгновение подумала — а может, правда подписать? Чтобы Коля рос с бабушкой рядом? Чтобы хоть иногда видеть внука? Чтобы не терять последнее?
Но нет. Нельзя. Виктор не простил бы.
— Нет, Максим. Виновата я только в одном. Что мы с отцом тебя таким вырастили. Все лучшее — Максимке. Все похвалы — Максимке. Вот и вырос.
Елена подошла к внуку, который все еще всхлипывал у двери. Присела перед ним на корточки, не обращая внимания на боль в суставах.
— Коленька, не плачь. Папа просто очень расстроился. Бывает. Ты, главное, запомни: нельзя обижать тех, кто слабее. Особенно тех, кого любишь.
Она погладила мальчика по светлой макушке, встала и пошла в прихожую. Ирина молча посторонилась, пропуская ее, но на лице невестки уже не было прежней самоуверенности — только растерянность и, кажется, испуг.
В прихожей Елена Еркеблановна стянула бахилы, бросила их в корзину. Надела пальто. Руки уже не дрожали.
— Больше не звоните мне, — сказала она, не оборачиваясь. — Документы я оформлю на Андрея. Если попытаешься судиться, Максим, я напишу заявление в полицию. О том, что сегодня здесь было. Думаю, твоим инвесторам это не понравится. Репутация — вещь хрупкая.
Она открыла дверь и вышла на лестничную площадку.
— Мам, постой! — крикнул вслед Максим, выскочив в коридор. — Ну погорячился я! Давай нормально поговорим!
Елена Еркеблановна вызвала лифт и, пока ждала кабину, смотрела на сына. Теперь он казался ей каким-то маленьким, жалким в своей дорогой рубашке.
— Разговор окончен, — отрезала она, заходя в лифт. Двери плавно закрылись.
На улице моросил мелкий дождь. Воздух был холодным и чистым, пах мокрым асфальтом. Елена достала старенький кнопочный телефон и набрала номер.
— Алло, мам? — раздался в трубке усталый, но теплый голос Андрея. — Ты как? Доехала? Все нормально?
— Здравствуй, сынок, — Елена улыбнулась, и по щеке скатилась одинокая слеза. — Да, все нормально. Я еду к вам. Купи что-нибудь к чаю, ладно? И девочкам твоим по шоколадке.
— Конечно, мам! Случилось что-то? Голос у тебя какой-то... странный.
— Нет, Андрюша. Ничего не случилось. Просто я очень по вам соскучилась. Жди, скоро буду.
Она спрятала телефон, поправила воротник и пошла к остановке. Автобус 237-й шел долго, через весь город. Елена села у окна, прислонилась лбом к холодному стеклу и смотрела, как за окном мелькают огни.
Где-то там, в одной из высоток, остался Максим со своей злобой и бронзовыми статуэтками.
А она ехала туда, где ее ждали. Где в тесной однокомнатной квартире пахло детством и супом на плите. Где внучки Катя и Соня сейчас, наверное, делали уроки на раскладном столе. Где Андрей после суточного дежурства все равно найдет силы обнять мать и выслушать.
Ей предстояло еще много дел: оформить наследство, помочь младшему с переездом, нянчить девочек. Жизнь продолжалась.
Автобус тронулся, увозя ее прочь от «Riverside Park», и с каждым километром дышать становилось все легче.