Чемодан цвета ночного неба лежал на кровати, как обещание другой жизни. Марина провела пальцами по его ребристой поверхности — пластик был прохладным, почти холодным, как вода в Сене на старых фотографиях. Внутри, завернутое в тонкую бумагу, лежало изумрудное бархатное платье. Она купила его в секонд-хенде три месяца назад и ни разу не надела — берегла. Не для того, чтобы стоять у плиты, а для ужина в ресторане с видом на Эйфелеву башню.
Она мечтала об этом двадцать лет. Ровно столько, сколько они с Олегом были женаты. Каждый Новый год проходил по одному и тому же сценарию: тридцать первого декабря Марина вставала в семь утра, чтобы успеть сварить овощи, запечь мясо, сделать холодец, который так любит свекровь, и накрутить волосы, которые все равно опадут от пара на кухне. Потом приходили гости: Людмила Викторовна с поджатыми губами, золовка с вечно капризными детьми, какие-то друзья Олега. Марина подавала, убирала, мыла, улыбалась, слушала тосты за «хранительницу очага», а в час ночи падала без сил, мечтая только о тишине.
Но этот год должен был стать другим. Дети выросли и разъехались, и Марина впервые решилась потратить свою премию не на ремонт дачи, не на лечение зубов мужу, а на себя. Париж. Одиночная поездка. Билеты куплены полгода назад на утро первого января. Отель в Латинском квартале забронирован. Это была ее путеводная звезда, которая помогала не сойти с ума от рутины последние месяцы.
Телефон на тумбочке завибрировал, разрезая тишину противным, требовательным звуком. На экране высветилось: «Людмила Викторовна».
Марина зажмурилась. Звонок длился и длился, словно свекровь чувствовала, что невестка стоит рядом и не берет трубку. Наконец, звон прекратился, но тут же пискнуло сообщение в мессенджере. А следом — звук поворачивающегося ключа во входной двери.
Олег вернулся с работы раньше обычного. Марина слышала, как он тяжело вздохнул в прихожей, сбрасывая ботинки. Как швырнул ключи на комод. В этом звуке уже читалось раздражение.
Она вышла в коридор, скрестив руки на груди. Муж выглядел мрачнее тучи. Он даже не разулся толком, наступив пяткой на задник ботинка, и сразу уставился на нее тяжелым взглядом.
— Ты почему матери не отвечаешь? — вместо приветствия спросил он. Голос звучал хрипло и обвиняюще.
— Я была в душе, — соврала Марина, хотя волосы были абсолютно сухими. — Что случилось?
— В душе она... — Олег прошел на кухню, не моя руки, открыл холодильник, достал бутылку минералки и жадно отпил прямо из горла. — Мать в больницу увезли. С сердцем плохо. Говорит, предынфарктное состояние. Врачи пока ничего точно не говорят, но она плачет, боится.
У Марины внутри все похолодело. Не от страха за свекровь, а от страшного, липкого предчувствия, что ее мечта сейчас рассыплется в прах. Людмила Викторовна «умирала» с завидной регулярностью — каждый раз, когда сыну или невестке предстояло сделать что-то, что не вписывалось в ее картину мира. Когда они собрались менять машину — у нее подскочило давление. Когда хотели поехать в отпуск в Турцию три года назад — у нее «отнялась нога».
— В какую больницу? — спросила Марина, стараясь сохранять спокойствие.
— В четвертую, в кардиологию. Я только что с врачом говорил по телефону. Сказали, состояние стабильное, но нужен покой и уход. Возможно, понадобится сиделка или... — Олег замолчал, глядя на жену выжидающе. — В общем, ни о какой поездке речи быть не может.
Марина почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Что значит — не может быть речи? Олег, билеты невозвратные. Отель оплачен полностью. Это сто пятьдесят тысяч рублей. Мы не можем их просто выбросить.
Муж с грохотом поставил бутылку на стол. Вода выплеснулась на клеенку.
— Ты сейчас о деньгах думаешь? — его глаза округлились в притворном ужасе. — У меня мать в больнице лежит, может, последние дни доживает, а ты о своих круассанах печешься? Марина, ты вообще человек или кто?
— Я человек, Олег. Человек, который двадцать лет не видел ничего, кроме твоих грязных рубашек и кастрюль. Врачи сказали — состояние стабильное. Там есть медсестры, врачи. Чем я помогу, сидя рядом с ее кроватью? Я не кардиолог.
— Ей поддержка нужна! Родные люди рядом! — взревел Олег. — Она звонила мне, плакала. Спрашивала: «Олежек, вы же меня не бросите?». А я что скажу? «Извини, мама, Марина в Париж летит, ей плевать»?
— А почему обязательно я? — тихо спросила Марина, глядя мужу прямо в глаза. — Ты ее сын. Возьми отпуск за свой счет. Посиди с ней. Принеси бульон. Подержи за руку. Почему это должна делать я?
Олег опешил. На секунду на его лице отразилась растерянность, которая тут же сменилась агрессией — лучшей защитой.
— Ты же знаешь, у меня отчетный период! Меня никто не отпустит! И вообще... это женское дело. Уход, бульончики эти. Я мужик, я там с ума сойду в этой палате через час. И она тебя просила. Тебя!
— Меня? — горько усмехнулась Марина. — Ту самую, которую она называет «бесхозяйственной» и «недостойной ее сыночки»? Странно. Как помощь нужна — так Марина, а как доброе слово сказать — так я пустое место.
Она развернулась и пошла в комнату. Ей нужно было дособирать вещи. До вылета оставалось двенадцать часов.
Олег побежал за ней. Увидев открытый чемодан, в котором поверх платьев лежал путеводитель по Франции, он покраснел от злости.
— Ты что, серьезно? — прошипел он. — Ты все равно собираешься ехать?
Марина молча взяла с полки косметичку и положила её в боковой карман чемодана.
— Марина! Я с тобой разговариваю! Если ты сейчас уедешь, можешь не возвращаться. Я серьезно. Мне такая жена, которая мать родную бросает в беде, не нужна.
Рука Марины, державшая флакон с духами, дрогнула. Она медленно поставила флакон, выпрямилась и посмотрела на мужа. В его глазах не было ни любви, ни понимания. Только уязвленное самолюбие и страх перед ответственностью. Он привык, что Марина — это удобная функция. Буфер между ним и проблемами. Буфер между ним и его требовательной матерью.
— Хватит навязывать мне вашу родню! У меня свои планы на Новый год, — четко, разделяя каждое слово, произнесла она. Фраза, которую она носила в себе годами, наконец-то вырвалась наружу.
— Что? — Олег отступил на шаг, словно получил пощечину. — Это моя мать...
— Вот именно, Олег. Твоя. Не моя. У меня есть своя мама, которой я помогаю. А Людмила Викторовна — твоя мама. И я ухаживала за ней после операции на желчном. Я мыла ее квартиру после ремонта. Я возила ее на дачу и обратно, потому что тебе было лень стоять в пробках. Я терпела ее упреки двадцать лет. Но сейчас — хватит.
Снова зазвонил телефон Марины. На этот раз — городской номер. Видимо, свекровь добралась до поста медсестры или попросила телефон у соседки по палате.
— Ответь ей, — потребовал Олег. — Скажи ей в глаза, что ты ее бросаешь.
Марина взяла телефон.
— Алло?
— Мариночка... — голос Людмилы Викторовны звучал слабо, страдальчески, с тем самым надрывом, который так хорошо действовал на Олега. — Доченька, мне так плохо... Врачи изверги, подушка жесткая, воды никто не подаст... Приезжай, родная. Я знаю, вы собирались куда-то, но разве можно мать бросать? У меня сердце колет, сил нет... Привези мне халат махровый, тот, синий, и супчика домашнего. Куриного, с лапшой, как ты умеешь.
Марина слушала этот монотонный, жалобный поток и вспоминала прошлый год. Тогда Людмила Викторовна пришла к ним встречать праздник и весь вечер громко отчитывала Марину за то, что заливное «мутное», а скатерть «слишком простая». А потом, когда Марина мыла гору посуды, свекровь сказала Олегу на кухне, думая, что невестка не слышит: «Ох, сынок, и как ты с ней живешь? Ни уюта, ни тепла. Терпишь только ради детей, святой ты человек».
— Людмила Викторовна, — перебила она свекровь. — Я не приеду.
В трубке повисла тишина. Даже дыхание, казалось, прервалось.
— Как... не приедешь? — голос свекрови мгновенно окреп и налился стальными нотками. — Ты что это удумала? Я при смерти лежу!
— Врачи сказали, состояние стабильное. Олег к вам приедет. Он ваш сын, он о вас позаботится. А я улетаю. У меня самолет завтра утром.
— Ах ты... — маска страдалицы слетела мгновенно. — Да я тебя прокляну! Да я Олегу скажу, чтобы он тебя на порог не пускал! Эгоистка! Я всегда знала, что ты змея! Только о себе думаешь!
Марина нажала отбой и положила телефон на кровать. Руки тряслись, но внутри, где-то очень глубоко, начала подниматься горячая волна облегчения.
Олег стоял в дверях. Он слышал только ответы Марины, но по тону матери, доносившемуся из динамика, понял всё.
— Ты все слышал? — спросила Марина.
— Ты чудовище, — выплюнул он. — Мать в больнице, а она... Ты понимаешь, что это конец? Я не прощу тебе этого.
— А я не прощу тебе, если останусь, — тихо ответила Марина. — Олег, посмотри на нас. Мы чужие люди. Ты меня не любишь. Ты любишь то, как удобно тебе со мной жить. Ты любишь чистые рубашки, горячий ужин и то, что я беру на себя все удары твоей мамы. Но меня, Марину, ты не видишь. Я хочу один раз в жизни сделать то, что хочу я. Если это разрушит наш брак — значит, он и так держался на соплях.
Она застегнула молнию на чемодане. Звук замка прозвучал как выстрел.
— Куда ты пойдешь? — Олег загородил проход. — Уже поздно.
— В гостиницу у аэропорта. Машина уже ждет внизу.
— Я не дам тебе денег. Карту заблокирую, — пригрозил он, используя последний, как ему казалось, козырь.
Марина грустно улыбнулась.
— Я знала, что ты это скажешь. Поэтому я сняла наличные вчера. И билеты, и отель я оплачивала со своей карты, с моей премии. Ты даже не знаешь, сколько я зарабатываю, Олег, потому что тебя это никогда не интересовало, пока в доме есть еда.
Она взяла чемодан за выдвижную ручку. Колесики мягко покатились по ламинату. Олег стоял в дверях, большой, растерянный, злой. Ему было страшно оставаться одному с проблемой. Ему было страшно ехать в больницу, слушать жалобы матери, варить этот чертов бульон. Он хотел, чтобы Марина осталась и «разрулила» все, как обычно.
— Отойди, пожалуйста, — попросила она.
— Если уйдешь — подаю на развод, — бросил он в спину.
Марина остановилась в прихожей. Надела пальто, поправила берет перед зеркалом. Из зеркала на нее смотрела уставшая женщина с темными кругами под глазами, но в этих глазах впервые за много лет горел живой огонек.
— Хорошо, Олег. Подавай. Ключи я оставлю на тумбочке. В холодильнике готовая еда, отвезешь маме. Ты справишься. Ты же взрослый.
Она открыла дверь. В подъезде пахло жареной картошкой и сыростью. Обычный запах обычной жизни, от которой она убегала.
Спустившись вниз, она села в машину. Водитель, пожилой мужчина с добрыми глазами, уточнил:
— В аэропорт? К гостинице «Новотель»?
— Да, — выдохнула Марина.
Телефон в кармане продолжал вибрировать. Звонил Олег. Звонила Людмила Викторовна. Звонила золовка — видимо, уже получила новости и спешила высказать свое мнение о «предательстве».
Марина достала смартфон. Палец замер над кнопкой «Выключить». Было страшно. Страшно рушить жизнь, которая строилась два десятилетия. Страшно оставаться одной в сорок пять лет. Страшно ехать в чужую страну, не зная языка в совершенстве. Страшно думать о том, что будет через месяц — где она будет жить, хватит ли денег на съемную квартиру, не выгонят ли ее с работы, если она вернется.
Но еще страшнее было представить, что она сейчас развернет машину, вернется в эту квартиру, наденет фартук и снова станет удобной, безотказной тенью. И Париж так и останется картинкой на рабочем столе компьютера. А потом пройдет еще десять лет, и сил не останется даже на мечту.
Она зажала боковую кнопку. Экран погас. Черная стеклянная поверхность отразила уличные фонари, мелькающие за окном машины.
— У вас все в порядке? — спросил водитель, глянув в зеркало заднего вида. — Вы плачете?
Марина провела рукой по щеке. И правда, слезы.
— Все хорошо, — ответила она, и голос ее прозвучал неожиданно звонко и молодо. — Просто я впервые за двадцать лет выбираю себя.
Машина выехала на шоссе, ведущее в аэропорт. Снег падал крупными хлопьями, превращая серую дорогу в белое полотно. Впереди были огни взлетной полосы, кофе с круассаном и воздух свободы. А дома оставались кастрюли с остывающими салатами и два взрослых человека, которым предстояло впервые самим разбираться со своими жизнями.
Марина откинулась на спинку сиденья и достала из кармана посадочный талон. Бумага была теплой от ее тела. Рейс AF1824, Москва — Париж, вылет 09:15. Она сложила талон пополам и снова убрала в карман, прижав ладонь к груди. Снег за окном становился все гуще.