В окне палаты отражался силуэт Марины — размытый, призрачный, наложенный на вечерние огни города за стеклом. Она смотрела на это двойное изображение и думала, что вот так же раздваивается сейчас вся ее жизнь: до и после. Внутри пахло антисептиком, подогретыми пеленками и чем-то невыразимо новым — запахом начала. В прозрачном кувезе у кровати спал крошечный человек весом три с половиной килограмма. Их с Андреем сын.
Марина осторожно провела пальцем по щеке младенца, боясь разбудить. Мальчик посапывал, время от времени причмокивая во сне. Путь к этому моменту занял три года — бесконечные анализы, гормональные инъекции, слезы, которые она прятала в ванной, чтобы муж не видел, и молчаливое отчаяние Андрея, который винил себя за все. Диагноз «мужское бесплодие» прозвучал для него как приговор. Марина помнила тот вечер на кухне, когда он сидел, обхватив голову руками, и не включал свет, пока за окном не стемнело совсем. Она тогда сказала, что семья — это не только гены, это любовь и выбор. Они решились на ЭКО с донорским материалом.
Прошло девять месяцев тревожного ожидания, и вот теперь счастье мирно спало в кувезе, изредка морща носик.
Дверь приоткрылась. На пороге появился Андрей. В синем медицинском халате и бахилах он выглядел непривычно, но глаза сияли так, что у Марины сжалось сердце. В руках он держал букет белых хризантем.
— Привет, мамочка, — прошептал он. — Можно?
— Заходи, папочка, — улыбнулась Марина, и усталость после кесарева на мгновение отступила.
Андрей поставил цветы на тумбочку и замер над кувезом. Руки его слегка дрожали — он боялся прикоснуться к сыну, словно тот мог разбиться от неловкого движения.
— Он такой маленький... — выдохнул муж. — Марин, спасибо тебе. Я самый счастливый человек на свете.
Он наклонился и поцеловал жену в лоб. В этот момент казалось, что весь мир замер, оберегая их хрупкое счастье. Они говорили о том, на кого похож малыш — нос маминой формы, а подбородок с ямочкой точно папин, обсуждали, какую кроватку лучше поставить у окна, и спорили, не жарко ли будет выписываться в том конверте, который прислала свекровь.
Идиллия разлетелась вдребезги в одно мгновение.
Дверь в палату распахнулась с таким грохотом, будто ее выбили плечом. Марина вздрогнула, ребенок во сне сморщил личико, но не проснулся. На пороге стояла Людмила Сергеевна.
Свекровь всегда была женщиной эффектной и шумной. Она умела притягивать взгляды, но сейчас ее вид был не просто вызывающим — он был пугающим. Расстегнутая шуба, сбившийся набок шарф, красное лицо и глаза, горящие лихорадочным огнем. Но самое странное — она была не одна.
Следом за ней в палату вошел мужчина. Высокий, с проседью, в дорогом пальто и очках в тонкой золотой оправе. Он держался уверенно, но взгляд его скользил по комнате, избегая встречаться с Мариной.
— Мама? — Андрей выпрямился, загораживая собой кувез. — Что происходит? Здесь нельзя шуметь, это послеродовое отделение! И кто это с тобой?
Людмила Сергеевна проигнорировала замечание сына. Она шагнула вперед, ткнула пальцем с длинным маникюром в сторону Марины и выпалила:
— Ребенок не от моего сына!
В палате повисла тишина, в которой стало слышно гудение ламп. Марина почувствовала, как немеют пальцы.
— Что ты говоришь? — голос Андрея дрогнул. — Мама, выйди и приди в себя.
— Я абсолютно в себе, в отличие от некоторых, кто живет в иллюзиях! — голос свекрови взлетел на октаву. — Я пришла спасти тебя, сынок! Спасти от этой аферистки, которая решила повесить на нашу семью чужого ребенка!
— Людмила Сергеевна, прекратите немедленно, — жестко сказала Марина, пытаясь приподняться на локтях. Шов после кесарева отозвался острой болью, и она осталась лежать, что только усиливало ощущение беспомощности. — Уходите, или я вызову охрану.
— Охрану ты будешь вызывать, когда окажешься на улице! — рявкнула свекровь и повернулась к своему спутнику. — Виктор Сергеевич, прошу вас. Расскажите правду.
Мужчина в пальто кашлянул в кулак, поправил очки и сделал шаг вперед.
— Добрый вечер, — его голос был бархатистым, хорошо поставленным. — Меня зовут Виктор Сергеевич Ковалев. Я... врач-репродуктолог из клиники «Новая Жизнь», где вы проходили процедуру.
Марина нахмурилась. Название клиники было верным. Но этого человека она видела впервые. Их лечащим врачом была Елена Борисовна, а заведующим отделением — профессор Каменский с седой бородой.
— Я вас не знаю, — холодно отрезала Марина.
— Разумеется, — кивнул мужчина, изобразив грустную улыбку. — Мы с вами лично не общались. Я работал в лаборатории эмбриологии. Занимался непосредственно... процессом оплодотворения.
Андрей переводил взгляд с матери на незнакомца. Лицо его начало приобретать нездоровый серый оттенок.
— И что? — спросил он хрипло.
— Видите ли, Андрей... — Виктор Сергеевич сделал паузу, словно подбирая слова. — Ваша ситуация была крайне сложной. Биоматериал был практически нежизнеспособен. Шансы на успех стремились к нулю. Ваша супруга... она очень хотела ребенка. Она пришла ко мне отдельно, в частном порядке. Умоляла помочь.
Марина слушала этот бред, и дыхание перехватывало от возмущения. Она хотела закричать, но голос словно застрял в горле.
— И что вы сделали? — Андрей медленно повернулся к Марине. В его глазах зарождался страх.
— Мы договорились, — продолжил «врач». — Я использовал свой биоматериал вместо донорского. Это было нарушением протокола, преступлением, если хотите. Но Марина настаивала. Она сказала, что муж никогда не узнает, а ей нужен здоровый ребенок. Я пошел на риск. Из жалости... и, признаюсь, за определенное вознаграждение.
— Это ложь! — закричала Марина, забыв о спящем сыне. — Андрей, не слушай их! Я впервые вижу этого человека! У нас был донорский материал из банка, мы вместе выбирали анкету! Номер 452, голубые глаза, рост 183!
— Анкету можно подделать, милочка, — ехидно вставила Людмила Сергеевна. — А вот совесть — нет. Виктор Сергеевич не смог больше молчать. Его мучила совесть. Он нашел меня, рассказал всё. Представляешь, каково мне было узнать, что я буду воспитывать внука, который мне никто?
— Доказательства? — Андрей сжал кулаки, ногти впились в ладони. — У вас есть доказательства?
Виктор Сергеевич невозмутимо достал из внутреннего кармана пальто сложенный вчетверо лист бумаги с печатями.
— Вот выписка из внутреннего архива лаборатории. Здесь указан реальный код донора. Мой код. И подпись вашей супруги, подтверждающая согласие на замену биоматериала.
Андрей взял бумагу. Его глаза скользили по строчкам. Марина видела, как меняется его лицо.
Она знала, что именно он сейчас чувствует. Страх, что все три года были ложью. Страх, что женщина, которую он любит, предала его в самом уязвимом месте — там, где он чувствовал себя неполноценным. Она видела эту борьбу в его глазах: желание верить ей против страха быть обманутым дураком.
— Андрей, это подделка, — сказала Марина. Голос ее дрожал, но она заставила себя говорить твердо. — Посмотри на меня. Мы прошли через ад вместе. Неужели ты веришь, что я могла так поступить?
— Здесь твоя подпись, Марина, — прошептал он, поднимая на нее взгляд, полный боли. — Очень похожа.
— Похожа — не значит моя! Дай сюда!
Но Людмила Сергеевна ловко выхватила листок из рук сына.
— Нечего рвать улики! Это для суда пригодится. Ну что, сынок? Убедился? Я же тебе говорила, что она тебя не любит. Ей только квартира твоя нужна была да прописка. А теперь вот, родила от любовника-врача, а тебя оставила в дураках. Корми теперь чужого!
— Не смей так говорить о моем сыне! — Марина попыталась приподняться, но острая боль пронзила живот, и она бессильно откинулась на подушки. Эта физическая беспомощность была невыносимой — она не могла даже встать, чтобы защитить себя.
Виктор Сергеевич стоял с видом мученика, готового понести наказание за свои грехи.
— Андрей, я готов пройти ДНК-тест, — сказал он. — Прямо сейчас, если хотите. Я уверен в результате на сто процентов. Я биологический отец этого мальчика. И я хочу участвовать в его воспитании.
Это был удар ниже пояса. Предложение сделать тест звучало настолько уверенно, что сомнения Андрея, казалось, переросли в паническую уверенность. Если человек готов на экспертизу, значит, он не лжет?
Андрей молчал. Он стоял посреди палаты, и Марина видела, как внутри него ломается что-то важное. Три года они были командой. Три года держались друг за друга. А сейчас она видела в его глазах вопрос: «А вдруг правда?»
Марина закрыла глаза, заставляя себя успокоиться. Эмоции сейчас — худший враг. Нужно думать. Она начала прокручивать в голове рассказ этого «доктора». Лаборатория эмбриологии. Клиника «Новая Жизнь». Три года назад.
Что-то царапало сознание. Какая-то деталь.
Она снова открыла глаза и посмотрела на документ в руках свекрови. Лист выглядел официально — логотип клиники, печати, подписи. Но...
— Покажи мне это еще раз, — потребовала Марина.
Людмила Сергеевна торжествующе протянула бумагу. Марина всмотрелась в текст. Печать клиники. Логотип. И вдруг она увидела.
— Андрей, — позвала она. Голос стал тверже. — Посмотри на дату печати.
Муж подошел, взял листок. Нахмурился.
— Здесь стоит март две тысячи двадцать четвертого года, — медленно произнес он.
— Именно, — кивнула Марина. — А наша процедура была когда?
— Сентябрь две тысячи двадцать второго, — ответил Андрей, и в его голосе послышались первые нотки сомнения.
— Как архивная выписка может быть заверена печатью, которая ставилась на полтора года позже события? — Марина впилась взглядом в Виктора Сергеевича. — Это же элементарно. Вы даже толком подделку не продумали.
Мужчина дернулся, лицо его на мгновение исказилось, но он быстро взял себя в руки.
— Это... это техническая ошибка. Бумагу запрашивали недавно, поэтому печать свежая...
— Не смешите меня, — отрезала Марина. — И еще. Вы говорите, что работали в лаборатории «Новой Жизни» три года назад?
— Именно так, — кивнул Виктор.
— И вы лично проводили оплодотворение моих ооцитов?
— Да.
— Тогда скажите, — Марина выдержала паузу, — эмбриологический блок в клинике на каком этаже находится?
Виктор на секунду замялся.
— На третьем. Большое светлое помещение с окнами.
— Врете, — сказала Марина. — Андрей, позвони Елене Борисовне. Сейчас же. Включи громкую связь.
— Зачем? — вмешалась свекровь. — Чтобы она своих покрывала?
— Звони! — приказала Марина с такой силой, что даже Людмила Сергеевна на мгновение замолчала.
Андрей дрожащими пальцами достал телефон. Номер их врача был в избранном. Гудки тянулись мучительно долго. Наконец, ответили.
— Алло, Андрей? Что случилось? Марина в порядке? — голос Елены Борисовны был теплым и обеспокоенным.
— Елена Борисовна, — начал Андрей, сглатывая. — У нас... странная ситуация. Здесь человек, который утверждает, что работал у вас эмбриологом. Виктор Сергеевич Ковалев. Говорит, что три года назад проводил нашу процедуру.
На том конце провода повисла пауза. Затем врач рассмеялась, но смех прозвучал удивленно.
— Андрей, это какая-то ошибка. У нас никогда не работал никакой Виктор Ковалев. Нашим главным эмбриологом последние двенадцать лет является Анна Марковна Штейн. И в лаборатории у нас работают исключительно женщины — это принципиальная политика клиники для комфорта пациенток.
В палате стало слышно, как тикают часы на стене.
— И еще, — добавила Елена Борисовна. — Наш эмбриологический блок находится в цокольном этаже, в помещении без окон. Там поддерживается строгий световой режим. О каком третьем этаже речь?
Виктор Сергеевич резко отступил к двери. Лицо его стало серым.
Людмила Сергеевна схватила мужчину за рукав пальто.
— Витя, что происходит? Ты же обещал, что все проверил!
Это «Витя» прозвучало слишком фамильярно, слишком интимно.
Марина вдруг вспомнила. Запах дорогого одеколона с цитрусовыми нотами. Манера поправлять очки большим и указательным пальцами. Она видела этого человека раньше.
— Я узнала вас, — медленно произнесла Марина. — Андрей, помнишь юбилей твоей мамы два года назад? Там был мужчина, который ушел, когда мы приехали. Она представила его как «коллегу с работы». Это он.
Андрей поднял глаза на мать. В его взгляде больше не было сомнений — только опустошение и нарастающая боль.
— Мама? — спросил он тихо. — Это правда?
Людмила Сергеевна поняла, что игра проиграна. Но ее характер не позволял просто сдаться. Она выпрямилась, отдернув руку от Виктора.
— Ну и что? — голос ее взвился. — Да, это Витя! Мой близкий друг. Стоматолог, а не репродуктолог, ну и что? Мы хотели открыть тебе глаза! Этот ребенок все равно от донора, все равно чужой! Ты растишь чужую кровь, Андрей! Ты не можешь иметь своих детей, ты бракованный, а она воспользовалась этим! Привязала тебя к себе через ребенка из пробирки! Я хотела, чтобы ты развелся, нашел нормальную...
— Вы подделали документы? — перебил ее Андрей. Голос его был ровным, ледяным. — Вы пришли в роддом, в первый день жизни моего сына, чтобы разыграть этот спектакль?
— Я хотела спасти тебя! — закричала свекровь, и по ее лицу потекли слезы, размазывая тушь. — Ты мой единственный сын! Я не могу отдать тебя этой...
Виктор, воспользовавшись паузой, развернулся и выскользнул из палаты. Его быстрые шаги затихали по коридору.
— Уходи, — сказал Андрей.
Он говорил очень тихо, но Марина почувствовала, как холод исходит от каждого слога.
— Сынок...
— Уходи, — повторил он. — Вон отсюда. Я не хочу тебя знать. Ты предала меня. Ты пришла разрушить мою семью в самый важный день моей жизни.
— Ты еще пожалеешь! — злобно бросила Людмила Сергеевна, поправляя шарф. — Когда она бросит тебя с этим приемышем, ты вспомнишь мать!
Она развернулась и вышла, хлопнув дверью.
Тишина после ее ухода была тяжелой. Только всхлипывания ребенка, который проснулся от крика, нарушали ее. Марина с трудом повернулась на бок, взяла сына на руки и прижала к груди. Малыш, почувствовав материнское тепло, начал успокаиваться.
Андрей стоял у окна, уперевшись лбом в холодное стекло. Плечи его вздрагивали. Марина видела, как он плачет — беззвучно, горько, как плачут взрослые мужчины, когда рушится их мир.
Ей было невыносимо жаль его. Предательство матери — это рана, которая не затягивается.
Она протянула свободную руку и коснулась его плеча.
— Прости меня, — глухо сказал он, не оборачиваясь. — Прости, что засомневался. Хоть на мгновение...
— Ты не виноват, Андрей. Ты просто человек. Они били в самое больное место. — Голос Марины был мягким. — Твоя мама знала, куда ударить.
Он повернулся. Лицо было мокрым от слез, глаза красные. Он посмотрел на сына, который теперь сосредоточенно разглядывал мамину пуговицу на халате.
— Он наш, — сказал Андрей, проводя пальцем по крохотной ручке. — Мне все равно, донор, ДНК, биология. Я его отец. Я его ждал. Я его хочу. А мамы... у меня больше нет матери.
— Со временем, может быть... — начала Марина, хотя понимала: такое не прощается.
— Нет, — твердо отрезал Андрей. — Она перешла черту. Такое не лечится временем.
Он взял сына на руки. Неуверенность исчезла. Теперь он держал его крепко, защищая от всего мира, от злобы, от лжи, от людей, готовых разрушить чужое счастье ради собственного контроля.
— Как мы его назовем? — спросил он, глядя на младенца с нежностью. — Мы так и не решили окончательно.
— Давай Максим, — предложила Марина. — Как «максимум». Максимум любви, которую мы ему дадим.
— Максим Андреевич, — повторил Андрей, пробуя имя на вкус. — Хорошо звучит.
В этот вечер они просидели в палате до самого конца посещений. Андрей не уходил. Они не говорили о произошедшем, словно заключили молчаливый договор — не впускать эту грязь в их новый мир. Но оба понимали: жизнь изменилась. Иллюзии разбились. Теперь они были крепостью — маленькая семья против большой бури.
На следующий день телефон Андрея разрывался от звонков матери. Он заблокировал номер, не прослушав ни одного сообщения. Через неделю Марину с Максимом выписали. На выписке были только их друзья и отец Марины, прилетевший из Краснодара. Свекровь не появилась, и все вздохнули с облегчением.
Но след той сцены в палате остался. Андрей стал молчаливее, жестче. Он записался к психологу — Марина нашла квитанции. Они не обсуждали это. Некоторые раны нужно залечивать в одиночестве.
Марина тоже чувствовала себя странно. Она не сделала ничего плохого, но знала, что на несколько секунд, на несколько мучительных мгновений, муж ей не поверил. Эти секунды сомнения не забывались. Она просыпалась по ночам, прокручивая в голове ту сцену, пытаясь понять, можно ли было действовать иначе. И каждый раз упиралась в одно: она сделала все правильно. Но осадок оставался.
Прошло три месяца.
Марина катила коляску по набережной. Конец марта подарил первые по-настоящему теплые дни, и город ожил. На деревьях набухали почки. Максим спал, укрытый легким пледом. Рядом шел Андрей. Он изменился за эти месяцы — повзрослел, замкнулся в себе, но с женой и сыном оставался прежним — нежным и внимательным.
Они присели на скамейку у воды. Андрей достал телефон, посмотрел на экран и нахмурился.
— Что там? — спросила Марина.
— Соседка пишет. Говорит, мать попала в больницу. Сердце.
Марина замерла.
— Серьезно?
— Не знаю, — Андрей убрал телефон. — Может, правда. А может, очередная манипуляция. После того спектакля в роддоме я уже ничему не удивлюсь.
— И что ты будешь делать?
Андрей посмотрел на сына, потом на воду, в которой отражалось весеннее небо.
— Отправлю денег на лекарства, — сказал он после паузы. — Оплачу лечение, если надо. Но я к ней не поеду. И вас к ней не пущу. У Максима есть бабушка и дедушка — твои родители. А та женщина... она сделала свой выбор.
Марина положила голову ему на плечо. Ей было грустно от того, как рассыпалась семья, но она чувствовала гордость за мужа. Он научился ставить границы, хоть и такой болезненной ценой.
— Знаешь, — задумчиво произнес Андрей, — я навел справки через знакомого. Тот «врач», любовник матери... Оказалось, это действительно ее бывший ухажер. Карточный должник. Она пообещала закрыть его долги, если он сыграет эту роль. Пятнадцать тысяч. За такие деньги он согласился войти в роддом и назваться отцом чужого ребенка.
— Откуда у нее такие деньги? — удивилась Марина.
— Продала дачу. Ту, которую отец начал строить для будущих внуков. Она продала ее, чтобы разрушить жизнь собственному сыну. — Андрей помолчал. — Понимаешь теперь, до какой степени она...
Он не закончил фразу, но Марина поняла. От этого знания веяло таким холодом, что даже весеннее солнце не согревало.
— Она больна, — тихо сказала Марина. — Это не оправдание. Но это объяснение.
— Не хочу объяснений, — отрезал Андрей. — Хочу, чтобы вы были в безопасности. Это главное.
Максим в коляске зашевелился и открыл глаза. Голубые, чистые. Он посмотрел на склонившихся над ним родителей и вдруг улыбнулся — осознанно, широко, беззубой улыбкой, в которой не было ни капли той тьмы, через которую им пришлось пройти.
Это была их победа. Тихая, без фанфар, но настоящая.
Андрей взял Марину за руку и крепко сжал. Она ответила тем же. Они сидели так, держась за руки, глядя на сына, который изучал облака в небе, и впервые за три месяца оба почувствовали, что худшее позади.
Впереди были годы, наполненные любовью, первыми шагами, словами, бессонными ночами и детским смехом. Впереди была их семья — настоящая, выстраданная, выбранная.
Маленькая крепость против всего мира.
И это было достаточно.